Ночное чаепитие

Я терпеливо ждал объяснений.

Через раскрытое окно в комнату ворвался мотылёк, покружил, натыкаясь на предметы, и ринулся к одной из свечей. Раздалось чуть слышное шипение, сопровождаемое щелчками, и изуродованное тельце с обгорелыми остатками крыльев упало на стол. Я почувствовал неприятный запах паленных органических веществ.

— Может быть стоит прикрыть окно, профессор, мы явно не подумали о летящих на свет мотыльках.

— Нет, ни в коем случае! — Уокли ликующе вскочил из-за стола.

— Вы видите? Видите?

— Что именно? — не понял я.

— Мотылёк, летящий на верную смерть мотылёк, — торжественно произнёс профессор.

— Именно он является символом того открытия, которое я сделал!

Уокли был возбуждён. Его глаза горели пламенем первооткрывателя великой истины.

— Мотыльки всегда стремятся из темноты к свету, правильно?

— Правильно, — согласился я.

— Ну и что из этого?

— А то, что они неминуемо погибают в огне свечи. Свет является причиной их смерти! Теперь давайте представим себе гипотетического умного мотылька, который избегает завлекающего, ведущего к гибели пламени, и всегда остаётся во тьме. Что мы получим? Вот ответ — крылатое существо, как две капли воды похожее на остальных, не ведающих правды мотыльков, но только живущее несравненно дольше! Вы следите за ходом моей мысли, доктор Стемпфорд?

— Я вас внимательно слушаю, профессор, но ещё не могу понять сущности вашего открытия.

Несколько мотыльков и мелких мошек подлетали к свечам и скорбными обугленными трупиками падали в расплавленный воск или на стол. Уокли рассеянно и немного брезгливо отодвинул мизинцем изуродованное насекомое, упавшее слишком близко к его чашке.

— Сейчас мы подходим к самому главному. Пусть образ мотылька станет для вас всего лишь метафорой, а мы обратимся к миру людей. Сколько нам суждено прожить? Шестьдесят, восемьдесят, ну пусть даже сто лет. Мало, чертовски мало, простите меня доктор. Мне шестьдесят восемь лет, но я не боюсь смерти. Меня волнует другое. Все мои знания, исследования, накопленные за все эти годы, пропадут, когда перестанет функционировать моя скорбная оболочка. Но раньше, гораздо раньше мой рассудок начнёт давать сбои, и я потеряю ясность ума, способность чётко мыслить. Это и является для меня самым страшным. А сколько останется непрочитанных книг, неисследованных гипотез и непроверенных идей! Ах, что я говорю. Вы понимаете это не хуже меня.

Уокли вскочил из кресла, чуть не перевернув поднос с фарфором и печеньем, и принялся возбуждённо вышагивать по библиотеке.

— Мир людей, доктор Стемпфорд, вот что соединяет нас образом мотылька! У меня возникла невероятная, совершенно ошеломительная гипотеза, я сам поражён своими выводами, и я хочу знать ваше мнение по этому вопросу. Так вот, если мы схоластически определим Добро как свет, а Зло как тьму и возьмём человека в роли мотылька, то у нас получится следующее. Люди, исповедующие и творящие добро в этом мире, обречены сгорать в пламени своих деяний, попросту умирать раньше времени. Злодеи же, остающиеся во тьме, то есть приверженные ко Злу, продлевают себе жизнь. Вы понимаете меня? Чем хуже, преступнее человек, тем дольше он живёт. Человек, постигший абсолютное Зло, продавший свою бессмертную душу Дьяволу, будет жить практически вечно! Хотя, возможно, Дьявола и не существует, но есть лишь пылающий, манящий своей правильностью, а затем убивающий мотыльков-людей образ Бога. Достаточно оставаться в тени, а лучше всего в абсолютном мраке. Получается, мы должны творить Зло, чтобы жить, наблюдая как мотыльки умирают в огне Добра? Теперь вы понимаете, доктор, смысл вашего позднего визита?

Уокли обессилено опустился в кресло и с надеждой взглянул на меня. Теперь настала моя очередь мерить шагами библиотеку, рассеянно притрагиваясь к находящимся в ней предметам.

— Это очень интересная теория, профессор. Она чрезвычайно взволновала меня. Но, рассуждая здраво, я вынужден вас разочаровать. Скорее всего преступник закончит свою жизнь, раскачиваясь в петле или же сгнивая заживо в темнице. Вот вам и вся аллегория тьмы. Вы что, серьёзно считаете, что злодеи живут дольше, чем праведники? Полноте, они страдают такими же телесными и душевными заболеваниями. Они умирают, смею вас заверить, в том же возрасте.

Уокли угасал прямо на глазах. От его возбуждения не осталось и следа, он вяло и разочарованно водил серебряной ложечкой в тихонько позвякивающем фарфоре.

Моя рука рассеянно поднялась к эфесу сабли деда Уокли. Я сделал еле заметное движение, и дюйм хорошо заточенного, без следа ржавчины лезвия тускло отразил пламя свечей. Краем глаза я заметил удивлённый взгляд профессора.

Я с силой выдернул саблю из ножен и одним мощным взмахом руки отрубил Уокли голову. Седая голова с глухим стуком упала на пол и прокатилась по ковру пару футов.