Или ты, или я — Уж такая игра, Или свет, или звук, Или звук, или яд… Э. Шклярский. Я помню произошедшее так ясно, словно все случилось только вчера. Шел четвертый год Их эры. Тогда мы еще верили в то, что захватчики однажды покинут планету. Впрочем, кое-кто и сейчас в это верит. А я уже не знаю, во что верю. Пожалуй, только в то, что помню.
Добавить в моё избранное
7 мин, 41 сек 13360
Выстрел ракетницы выпустил в небо алую струю. Может быть, кто-то заметит, хотя я сомневался в этом. Город линял облупившейся краской, плелся в никуда щербатым асфальтом, вдавливался в канализационные люки тяжелым свинцовым небом. И никого. Должно быть, успели уйти. Я огляделся. Улица за улицей, дом за домом — тишина с легким флером газетного шепота, брошенные как попало вещи, наспех заколоченные двери, запыленные витрины. Предупреждение пришло месяца два назад, не меньше. Обычно, в таких вот городках всегда оставался кто-то, считающий, что сможет спрятаться, пережить, сохранить куцую квартирки и, заодно, свою жизнь. Мало кого из таких людей я встречал живыми. Полуразложившиеся трупы больше годились для статистики.
Выбив треснувшую витрину прикладом винтовки, я вошел в темный зал магазина, прошел в складское помещение: в таких местах всегда есть чем поживиться. Вода, консервы, иногда везло на вино или неиспортившуюся колбасу. Набив рюкзак, я вышел. Обычная улочка провинциального городка. Узкая, грязная, блочные дома в пять этажей смотрят друг на друга и распахивают зобы подъездных дверей. Я тоже вырос на такой вот улице. Правда тогда не было тихо, не приходилось прислушиваться, оглядываться, а винтовку я поправлял на плече деревянную, и вещмешок был всего лишь школьным портфелем. Я сплюнул под ноги: в последнее время на меня навалилась какая-то безразличная созерцательность. Я мог на целую минуту углубиться в воспоминания или размышления, целых шестьдесят секунд меня могли убивать, а я бы даже не заметил… Наверное, человек способен привыкнуть ко всему, даже к самому страшному.
Что-то мягкое ударилось о мое плечо и отскочило к центру дороги. Я автоматически схватился за приклад, вскинув винтовку к плечу, и приготовился к отступлению в один из подъездов. Из окна четвертого этажа на меня смотрела девчонка. Лет пять-шесть, тощие косички болтаются у лица, а сама хохочет, указывая пальцем вниз. Я невольно перевел взгляд с виновницы происшествия на ее снаряд для метания. Розовый плюшевый медведь медленно напитывался грязной дождевой водой, плавая посреди глубокой лужи. Я поймал себя на мысли: «Вот дура!» и сделал шаг к игрушке. Девчонка завизжала, заливаясь смехом, и выбросила из окна куклу. Пластиковые сочленения миниатюрных рук и ног жалобно хрустнули, ударившись об асфальт. Вслед за ними полетел игрушечный пластмассовый сервиз: красный с синим кофейник разлетелся на тысячи тонких пластинок, косички качнулись, а смех, детский, сбивающийся на истерические похрюкивания, вился над улицей. Я сотню лет не слышал детского смеха, а мелкая паршивка, кажется, решила, что я поддерживаю ее игру, обрушив на меня каскад зайцев, машинок, деталей конструктора… Я неловко прикрывался руками, а она смеялась как помешанная.
«Интересно, — думал я, — что стало с ее родителями? Обычно детей оттаскивают от окон, обычно им не позволяют вот так разбрасывать игрушки, они же запросто привлекут внимание»… Я бросил взгляд на медвежонка. Один глаз оторвался, второй смотрел в небо. Игрушка улыбалась стежком рта как-то обреченно и отвлеченно. Я кинулся в подъезд.
Утробное рычание остановило меня на втором этаже. От них никуда не деться. Собаки не смогли сохранить рассудок. Некоторые люди тоже сломались мгновенно, но они стали хуже собак: они убивали осознанно, они чавкали хрящами плоти себе подобных и безумно хохотали. Мы обычно отстреливаем таких, сейчас их уже не осталось. А вот собаки… Огромная черная тварь, кажется, ротвейлер смотрела на меня немигающим взглядом. С пасти капала алая слюна: зверюга уже успела поживиться человеческой плотью, запах крови резал ноздри. Я не собирался позволить ей оставить меня без пальцев или носа. Выстрел — и резкий визг. Бок пса еще судорожно вздымался, когда я прошел мимо. Сделав пару шагов, я обернулся. Ротвейлер смотрел на меня совсем по-человечьи, и я точно знал, что вижу во взгляде благодарность.
Жертву собаки я увидел в пролете четвертого этажа. То, что когда-то было женщиной, зияло кровавым месивом грудной клетки и лица. Обрывки шелкового халата и коричневое короткое пальтишко. Должно быть, псина настигла ее, когда та вышла добыть еды. Я в секунду представил, как женщина мягко ступает по лестнице. Тапочки не издают ни звука, но ее запах опережает ее. Ее запах убивает ее. Она смахивает темные пряди волос с лица, она прислушивается — легкого, почти завлекающего свиста и шуршания нет — и делает шаг. Шаг к белым клыкам и обезумевшей крови.
Дверь квартиры была распахнута, детский смех эхом долбился о стены, гулко и жутко. Он казался совершенно нереальным, словно я проснулся среди ночи, а за стеной соседи смотрят кино — я вслушивался и вздрагивал в секунду, когда хохот затихал.
Он даже не покачивался. Повесившийся отец. Петля из канатной веревки на шарнире в прихожей — должно быть, когда-то у девочки были качели прямо в квартире — стала идеальным способом покончить со всем кошмаром, свалившимся на это место.
Выбив треснувшую витрину прикладом винтовки, я вошел в темный зал магазина, прошел в складское помещение: в таких местах всегда есть чем поживиться. Вода, консервы, иногда везло на вино или неиспортившуюся колбасу. Набив рюкзак, я вышел. Обычная улочка провинциального городка. Узкая, грязная, блочные дома в пять этажей смотрят друг на друга и распахивают зобы подъездных дверей. Я тоже вырос на такой вот улице. Правда тогда не было тихо, не приходилось прислушиваться, оглядываться, а винтовку я поправлял на плече деревянную, и вещмешок был всего лишь школьным портфелем. Я сплюнул под ноги: в последнее время на меня навалилась какая-то безразличная созерцательность. Я мог на целую минуту углубиться в воспоминания или размышления, целых шестьдесят секунд меня могли убивать, а я бы даже не заметил… Наверное, человек способен привыкнуть ко всему, даже к самому страшному.
Что-то мягкое ударилось о мое плечо и отскочило к центру дороги. Я автоматически схватился за приклад, вскинув винтовку к плечу, и приготовился к отступлению в один из подъездов. Из окна четвертого этажа на меня смотрела девчонка. Лет пять-шесть, тощие косички болтаются у лица, а сама хохочет, указывая пальцем вниз. Я невольно перевел взгляд с виновницы происшествия на ее снаряд для метания. Розовый плюшевый медведь медленно напитывался грязной дождевой водой, плавая посреди глубокой лужи. Я поймал себя на мысли: «Вот дура!» и сделал шаг к игрушке. Девчонка завизжала, заливаясь смехом, и выбросила из окна куклу. Пластиковые сочленения миниатюрных рук и ног жалобно хрустнули, ударившись об асфальт. Вслед за ними полетел игрушечный пластмассовый сервиз: красный с синим кофейник разлетелся на тысячи тонких пластинок, косички качнулись, а смех, детский, сбивающийся на истерические похрюкивания, вился над улицей. Я сотню лет не слышал детского смеха, а мелкая паршивка, кажется, решила, что я поддерживаю ее игру, обрушив на меня каскад зайцев, машинок, деталей конструктора… Я неловко прикрывался руками, а она смеялась как помешанная.
«Интересно, — думал я, — что стало с ее родителями? Обычно детей оттаскивают от окон, обычно им не позволяют вот так разбрасывать игрушки, они же запросто привлекут внимание»… Я бросил взгляд на медвежонка. Один глаз оторвался, второй смотрел в небо. Игрушка улыбалась стежком рта как-то обреченно и отвлеченно. Я кинулся в подъезд.
Утробное рычание остановило меня на втором этаже. От них никуда не деться. Собаки не смогли сохранить рассудок. Некоторые люди тоже сломались мгновенно, но они стали хуже собак: они убивали осознанно, они чавкали хрящами плоти себе подобных и безумно хохотали. Мы обычно отстреливаем таких, сейчас их уже не осталось. А вот собаки… Огромная черная тварь, кажется, ротвейлер смотрела на меня немигающим взглядом. С пасти капала алая слюна: зверюга уже успела поживиться человеческой плотью, запах крови резал ноздри. Я не собирался позволить ей оставить меня без пальцев или носа. Выстрел — и резкий визг. Бок пса еще судорожно вздымался, когда я прошел мимо. Сделав пару шагов, я обернулся. Ротвейлер смотрел на меня совсем по-человечьи, и я точно знал, что вижу во взгляде благодарность.
Жертву собаки я увидел в пролете четвертого этажа. То, что когда-то было женщиной, зияло кровавым месивом грудной клетки и лица. Обрывки шелкового халата и коричневое короткое пальтишко. Должно быть, псина настигла ее, когда та вышла добыть еды. Я в секунду представил, как женщина мягко ступает по лестнице. Тапочки не издают ни звука, но ее запах опережает ее. Ее запах убивает ее. Она смахивает темные пряди волос с лица, она прислушивается — легкого, почти завлекающего свиста и шуршания нет — и делает шаг. Шаг к белым клыкам и обезумевшей крови.
Дверь квартиры была распахнута, детский смех эхом долбился о стены, гулко и жутко. Он казался совершенно нереальным, словно я проснулся среди ночи, а за стеной соседи смотрят кино — я вслушивался и вздрагивал в секунду, когда хохот затихал.
Он даже не покачивался. Повесившийся отец. Петля из канатной веревки на шарнире в прихожей — должно быть, когда-то у девочки были качели прямо в квартире — стала идеальным способом покончить со всем кошмаром, свалившимся на это место.
Страница 1 из 3
