Или ты, или я — Уж такая игра, Или свет, или звук, Или звук, или яд… Э. Шклярский. Я помню произошедшее так ясно, словно все случилось только вчера. Шел четвертый год Их эры. Тогда мы еще верили в то, что захватчики однажды покинут планету. Впрочем, кое-кто и сейчас в это верит. А я уже не знаю, во что верю. Пожалуй, только в то, что помню.
Добавить в моё избранное
7 мин, 41 сек 13361
Мужчина пытался справиться с собакой: разорванные рукава, разодранная до кости плоть, валяющаяся под дверью перекладина. Он стоял за дверью, пока псина ела его собственную жену… И не нашел способа справиться с тем, что произошло.
Я оттолкнул табуретку и, морщась от трупного запаха, прошел по узкому темному коридору вглубь квартиры под аккомпанемент сумасшедшего детского смеха. Заглянув в каждую из комнат, я убедился, что никого постороннего, кроме меня, в квартире нет. Кухня с узким окошком стала пристанищем девочки: тут все еще были разбросаны оставшиеся невредимыми игрушки, пестрые грязные платьица, покрытые зеленым налетом продукты, судя по всему время от времени все же потребляемые в пищу, из крана сочилась тонкая струйка мутной воды.
Девочка сидела под столом, ее губы растянулись в улыбку, а глаза враждебно и немигающее смотрели на меня.
— Эй, — я присел на корточки, — ты, наверное, жутко голодная. Выбирайся из домика и поешь.
Я, вообще-то, не большой мастер с детьми управляться, но за несколько лет спас десятки и немного подтянул эту науку. Главное — говорить, как дрессировщик с тиграми, постоянно говорить, острого не показывать, резких движений не делать, не подходить слишком близко поначалу… Я осторожно снял с плеч винтовку и рюкзак, медленно расстегнул его, достал банку с консервами. Позволил девчонке полюбоваться округлыми боками и только потом осторожно достал нож, вскрыл и вывалил содержимое на тарелку.
— На, — я поставил еду на пол, а сам принялся есть остатки тушенки прямо из банки. Даже попадая в дома и квартиры, как-то перестаешь задумываться о том, что в них есть вилки, ложки, кастрюли: ешь руками, сырое, быстро, кто знает, когда услышишь шуршание… Девочка сдалась не скоро. Некоторое время она продолжала сидеть неподвижно и сверкать глазами из своего убежища, затем подалась вперед, принюхалась, точь-в-точь как собака. Я старался не обращать на нее внимания, чтобы не испугать. Она уже потянулась худенькой рукой к тарелке, когда я услышал… Они всегда появляются неожиданно, во всяком случае, я ни разу не был достаточно готов. Они подкрадываются с легким шумом, едва слышным, похожим на шелест переворачиваемых газетных листов. Они никогда не ходят поодиночке. Этим они и отличаются от нас. Мы разбросаны, разорены, ранены, мы никому не доверяем и всего боимся. Они маршируют по нашим городам отрядами не меньше тысячи. У них в этом нет необходимости, но они так привыкли. Максимум, что мы можем, слегка оглушить их, но ни ранить, ни убить их нет никакой возможности. Разве что взорвать планету, но что тогда станет с нами… Тихие. Их прозвали так, как только они появились. Никто даже не понял, что случилось, настолько тихо они справились с нами.
— Тише, маленькая, тише, — приложив палец к губам, я перешел на шепот, едва слышный даже мне самому, — иди сюда, мы сейчас немного поиграем в молчанку, а потом ты сможешь покушать. Я тебе обещаю, ты сможешь покушать, но только потом.
Я потянулся к ней, она дернулась, в наступающей волнами абсолютной тишине звон тарелки прозвучал взрывом. Девчонка захохотала снова. Она смеялась, отбивалась от моих рук, вырывалась. Я подтащил ее к себе, зажал ладонью рот. Я боялся, что нас услышат. Конечно, они были еще на приличном расстоянии, но и это не преграда, если Тихие хотят услышать.
Я привалился спиной к стене, старался даже не дышать, а звук их приближения всё нарастал. На какое-то время девочка успокоилась, затихла в моих руках, может быть, уснула. Мне было страшно даже опустить взгляд, чтобы движением век не потревожить воздух.
Шелест нарастал. Я кожей чувствовал, как они идут. Стройными полупрозрачными рядами. Я видел однажды, когда был еще самоуверен и глуп, как они зачищают город. Я был на крыше, рискнул приподняться: серое месиво силуэтов скользило по улице. Локаторы едва слышно жужжали, изящные раструбы уходили в двери и окна домов, вспышки убивали мгновенно. Меня спасло то, что я отрубился, а бьющееся сердце приглушил бронежилет… Сколько мы просидели так, я не знаю. Может, несколько минут, может, несколько часов. Время останавливалось, когда появлялись Тихие. И тут девчонка зашевелилась. Я не сразу пришел в себя, а она уже вырвалась из затекших рук и карабкалась на стол. Почему я не подумал закрыть окно?! Со временем внимание рассеивается… Она обернулась, стоя на крохотном узком подоконничке, взгляд ее полоснул меня безумием.
— Стой! — беззвучный крик.
Она вслушивалась в шуршание всего лишь мгновение, потом прыгнула, огласив мертвую улицу последним росчерком детского смеха. Легкое чавканье проглотило звук. Затем вообще все звуки исчезли. Они прислушивались. Они трогали мягкими длинными пальцами разбитые игрушки. Я не дышал. В какой-то момент я зажмурился. Мне казалось, уже никогда не смогу открыть глаза и хоть что-то увидеть, потому что теперь на радужке навсегда запечатлелось детское личико, искаженное безумием одиночества, страха и тишины.
Я оттолкнул табуретку и, морщась от трупного запаха, прошел по узкому темному коридору вглубь квартиры под аккомпанемент сумасшедшего детского смеха. Заглянув в каждую из комнат, я убедился, что никого постороннего, кроме меня, в квартире нет. Кухня с узким окошком стала пристанищем девочки: тут все еще были разбросаны оставшиеся невредимыми игрушки, пестрые грязные платьица, покрытые зеленым налетом продукты, судя по всему время от времени все же потребляемые в пищу, из крана сочилась тонкая струйка мутной воды.
Девочка сидела под столом, ее губы растянулись в улыбку, а глаза враждебно и немигающее смотрели на меня.
— Эй, — я присел на корточки, — ты, наверное, жутко голодная. Выбирайся из домика и поешь.
Я, вообще-то, не большой мастер с детьми управляться, но за несколько лет спас десятки и немного подтянул эту науку. Главное — говорить, как дрессировщик с тиграми, постоянно говорить, острого не показывать, резких движений не делать, не подходить слишком близко поначалу… Я осторожно снял с плеч винтовку и рюкзак, медленно расстегнул его, достал банку с консервами. Позволил девчонке полюбоваться округлыми боками и только потом осторожно достал нож, вскрыл и вывалил содержимое на тарелку.
— На, — я поставил еду на пол, а сам принялся есть остатки тушенки прямо из банки. Даже попадая в дома и квартиры, как-то перестаешь задумываться о том, что в них есть вилки, ложки, кастрюли: ешь руками, сырое, быстро, кто знает, когда услышишь шуршание… Девочка сдалась не скоро. Некоторое время она продолжала сидеть неподвижно и сверкать глазами из своего убежища, затем подалась вперед, принюхалась, точь-в-точь как собака. Я старался не обращать на нее внимания, чтобы не испугать. Она уже потянулась худенькой рукой к тарелке, когда я услышал… Они всегда появляются неожиданно, во всяком случае, я ни разу не был достаточно готов. Они подкрадываются с легким шумом, едва слышным, похожим на шелест переворачиваемых газетных листов. Они никогда не ходят поодиночке. Этим они и отличаются от нас. Мы разбросаны, разорены, ранены, мы никому не доверяем и всего боимся. Они маршируют по нашим городам отрядами не меньше тысячи. У них в этом нет необходимости, но они так привыкли. Максимум, что мы можем, слегка оглушить их, но ни ранить, ни убить их нет никакой возможности. Разве что взорвать планету, но что тогда станет с нами… Тихие. Их прозвали так, как только они появились. Никто даже не понял, что случилось, настолько тихо они справились с нами.
— Тише, маленькая, тише, — приложив палец к губам, я перешел на шепот, едва слышный даже мне самому, — иди сюда, мы сейчас немного поиграем в молчанку, а потом ты сможешь покушать. Я тебе обещаю, ты сможешь покушать, но только потом.
Я потянулся к ней, она дернулась, в наступающей волнами абсолютной тишине звон тарелки прозвучал взрывом. Девчонка захохотала снова. Она смеялась, отбивалась от моих рук, вырывалась. Я подтащил ее к себе, зажал ладонью рот. Я боялся, что нас услышат. Конечно, они были еще на приличном расстоянии, но и это не преграда, если Тихие хотят услышать.
Я привалился спиной к стене, старался даже не дышать, а звук их приближения всё нарастал. На какое-то время девочка успокоилась, затихла в моих руках, может быть, уснула. Мне было страшно даже опустить взгляд, чтобы движением век не потревожить воздух.
Шелест нарастал. Я кожей чувствовал, как они идут. Стройными полупрозрачными рядами. Я видел однажды, когда был еще самоуверен и глуп, как они зачищают город. Я был на крыше, рискнул приподняться: серое месиво силуэтов скользило по улице. Локаторы едва слышно жужжали, изящные раструбы уходили в двери и окна домов, вспышки убивали мгновенно. Меня спасло то, что я отрубился, а бьющееся сердце приглушил бронежилет… Сколько мы просидели так, я не знаю. Может, несколько минут, может, несколько часов. Время останавливалось, когда появлялись Тихие. И тут девчонка зашевелилась. Я не сразу пришел в себя, а она уже вырвалась из затекших рук и карабкалась на стол. Почему я не подумал закрыть окно?! Со временем внимание рассеивается… Она обернулась, стоя на крохотном узком подоконничке, взгляд ее полоснул меня безумием.
— Стой! — беззвучный крик.
Она вслушивалась в шуршание всего лишь мгновение, потом прыгнула, огласив мертвую улицу последним росчерком детского смеха. Легкое чавканье проглотило звук. Затем вообще все звуки исчезли. Они прислушивались. Они трогали мягкими длинными пальцами разбитые игрушки. Я не дышал. В какой-то момент я зажмурился. Мне казалось, уже никогда не смогу открыть глаза и хоть что-то увидеть, потому что теперь на радужке навсегда запечатлелось детское личико, искаженное безумием одиночества, страха и тишины.
Страница 2 из 3
