Шесть пуль Лежал у стены — не лежал даже, полусидел. Синяя рубашка в бурых пятнах, намертво сжатые на дуле револьвера зубы, отсутствующий взгляд, отсутствующий затылок. Корявая надпись «Прости» на стене. Не прощаю.
Добавить в моё избранное
11 мин, 42 сек 3594
Чуть скрипят петли, тлеют лампы на стенах и холодит кожу мерзлый, пропахший больницей ветер. Наверху вращается огромный вентилятор, лениво рассекая лопастями воздух.
— А где твой папа?
— Он умер.
В маленьком холле безлюдно, пустуют высокая белая стойка и два кожаных диванчика. За единственной незапертой дверью — ступеньки вниз. Свет там помигивает, похоже — скачет напряжение.
— Сиди здесь. Я поищу твою маму.
Шагаю вниз, и холод поднимается от щиколоток к поясу и выше, охватывая дрожью тело.
Столы с белыми простынями, блестящий кафель, стена с железными дверцами. И одинокая фигура в белом халате, переходящая от стола к столу. Лампы на потолке мигают синхронно и размеренно. Свет — тьма — свет… — Сестра! — говорю, а оказывается — кричу во весь голос, и прокатывается по залу жуткий отголосок собственного слова. Глупо и неуместно звучит — какая еще сестра? Но она оборачивается. Черные волосы падают на лицо. Лампы опять гаснут. Мгновение темноты тянется долго, долго, долго — и слышны торопливые шаркающие шаги.
Свет.
Сутулость, переходящая в уродство. Прижатая левая рука, перекореженная правая. Искаженное, злобное лицо. И — пустые манекенные глаза. Уже совсем близко, замахивается обрезком трубы — на конце налипла какая-то слизь, волосы и клочья чего-то… Тьма.
Молчание и грохот расколотого железом кафеля. Отскакиваю в сторону, что-то мягкое под руками, не держит, отлетает в сторону, ноги скользят, свист железа где-то совсем рядом.
Свет.
Стоит спиной. Неподвижно, занеся трубу для удара. Вылитый манекен. Не видит. Белый халат весь в пятнах. Вытаскиваю револьвер, крадусь к выходу. Не слышит.
Тьма.
Взбегаю по ступенькам. Оборачиваюсь.
Лампы внизу снова вспыхивают, вижу ее — идет, несбалансированной, дерганой походкой. Марионетка на веревочках, но — видит. Слышит. Чует.
Вспоминаю, как она двигалась — от одного стола к другому. Вспоминаю потемневший конец трубы. Безумие.
Выстрел.
Тьма.
Мальчишка ждет на кожаной скамье, болтая ногами над кафельным полом.
— Знаешь, твоя мама… Его лицо освещает неожиданная догадка:
— У нее же сегодня выходной! Она дома!
И такая уверенность в этом чистом голоске, что и я верю.
Две пули Дом мертв. Это так же очевидно, как туман, холод и далекий надтреснутый вопль колокола. Разбитое стекло в окне, засыпанная листьями дорожка, футбольный мяч на крыльце и пустая собачья будка. Внешние признаки, ерунда. Дух смерти затаился глубже, в ультрафиолетовом, должно быть, диапазоне. Страшно заходить внутрь.
— Подожди здесь, а?
Соглашается. Дверь не заперта.
Маленький, чистый домик. Сумрачно. Пыльно. Зачехленная мебель во всех комнатах. Никого.
Скрипит под ногами узкая деревянная лестница. На втором этаже мебели нет вовсе, а одна дверь заперта. Прикладываю ухо. Вроде бы, скрип. Вроде бы — голос.
Четыре удара ногой в область замка. Только потом понимаю, что боюсь — страшно, до дрожи, до ледяного ужаса боюсь того, что могу увидеть. Но внутри темно, и, кажется, пусто. Фонарик высвечивает свисающую с потолка петлю. Веревка кажется туго натянутой. Внизу — опрокинутый стул, а на стене под светом фонаря — тень повешенного. Склоненная набок голова. Растопыренные пальцы рук, одна нога короче другой. Тела нет, но веревка натянута, скрипит и раскачивается под невидимым грузом. Торопливо выключаю фонарь.
Спускаясь, думаю, что же делать с мальчишкой. Шагая к двери, думаю, что это лишняя обуза. Открывая дверь, думаю, что вдвоем все равно лучше. Что — не брошу. Что — спасемся.
Он лежит на покрытой сухими кленовыми листьями траве, и облезлый пес рвет его лицо, наступив на грудь тощими лапами. Стреляю — пса отшвыривает в сторону. Но со всех сторон из тумана выныривают другие — грязные, безумные, в ободранных шкурах, будто поеденных кислотой. С темными блестящими глазами. Не стреляю. Захлопываю тонкую фанерную дверь, приваливаюсь спиной, и слушаю, как беснуются, рычат, грызутся за ней. Потом — ухожу через черный ход.
Последняя пуля Выбрался. Шоссе уводит прочь из города. Щетина на лице, пятна на рубашке, когда-то светло-синей, теперь — бурой. Но — туман уже не так плотен, и собачий лай не мешается по ночам с человеческими криками.
Домик стоял совсем рядом с дорогой, укутанный в облезлые жасминовые кусты, и к его дверям кралась по разделительной полосе скорая ночь. Зашел, еще не зная, чем обернется. Тонкий кремовый ковер, а под ним — дыра. Наступил, не заметил. Ухнул вместе с ковром. Катакомбы и плеск луж под ногами. Туфли промокли. Три раза натыкался на проклятый ковер — хожу кругами. Все стены одинаковые, пробовал выцарапывать отметки — не замечаю их. И — шаги, постоянно, где-то рядом, где-то за стеной — неспешные, тяжелые. А еще резкий железный скрип, будто волочится что-то по камню.
— А где твой папа?
— Он умер.
В маленьком холле безлюдно, пустуют высокая белая стойка и два кожаных диванчика. За единственной незапертой дверью — ступеньки вниз. Свет там помигивает, похоже — скачет напряжение.
— Сиди здесь. Я поищу твою маму.
Шагаю вниз, и холод поднимается от щиколоток к поясу и выше, охватывая дрожью тело.
Столы с белыми простынями, блестящий кафель, стена с железными дверцами. И одинокая фигура в белом халате, переходящая от стола к столу. Лампы на потолке мигают синхронно и размеренно. Свет — тьма — свет… — Сестра! — говорю, а оказывается — кричу во весь голос, и прокатывается по залу жуткий отголосок собственного слова. Глупо и неуместно звучит — какая еще сестра? Но она оборачивается. Черные волосы падают на лицо. Лампы опять гаснут. Мгновение темноты тянется долго, долго, долго — и слышны торопливые шаркающие шаги.
Свет.
Сутулость, переходящая в уродство. Прижатая левая рука, перекореженная правая. Искаженное, злобное лицо. И — пустые манекенные глаза. Уже совсем близко, замахивается обрезком трубы — на конце налипла какая-то слизь, волосы и клочья чего-то… Тьма.
Молчание и грохот расколотого железом кафеля. Отскакиваю в сторону, что-то мягкое под руками, не держит, отлетает в сторону, ноги скользят, свист железа где-то совсем рядом.
Свет.
Стоит спиной. Неподвижно, занеся трубу для удара. Вылитый манекен. Не видит. Белый халат весь в пятнах. Вытаскиваю револьвер, крадусь к выходу. Не слышит.
Тьма.
Взбегаю по ступенькам. Оборачиваюсь.
Лампы внизу снова вспыхивают, вижу ее — идет, несбалансированной, дерганой походкой. Марионетка на веревочках, но — видит. Слышит. Чует.
Вспоминаю, как она двигалась — от одного стола к другому. Вспоминаю потемневший конец трубы. Безумие.
Выстрел.
Тьма.
Мальчишка ждет на кожаной скамье, болтая ногами над кафельным полом.
— Знаешь, твоя мама… Его лицо освещает неожиданная догадка:
— У нее же сегодня выходной! Она дома!
И такая уверенность в этом чистом голоске, что и я верю.
Две пули Дом мертв. Это так же очевидно, как туман, холод и далекий надтреснутый вопль колокола. Разбитое стекло в окне, засыпанная листьями дорожка, футбольный мяч на крыльце и пустая собачья будка. Внешние признаки, ерунда. Дух смерти затаился глубже, в ультрафиолетовом, должно быть, диапазоне. Страшно заходить внутрь.
— Подожди здесь, а?
Соглашается. Дверь не заперта.
Маленький, чистый домик. Сумрачно. Пыльно. Зачехленная мебель во всех комнатах. Никого.
Скрипит под ногами узкая деревянная лестница. На втором этаже мебели нет вовсе, а одна дверь заперта. Прикладываю ухо. Вроде бы, скрип. Вроде бы — голос.
Четыре удара ногой в область замка. Только потом понимаю, что боюсь — страшно, до дрожи, до ледяного ужаса боюсь того, что могу увидеть. Но внутри темно, и, кажется, пусто. Фонарик высвечивает свисающую с потолка петлю. Веревка кажется туго натянутой. Внизу — опрокинутый стул, а на стене под светом фонаря — тень повешенного. Склоненная набок голова. Растопыренные пальцы рук, одна нога короче другой. Тела нет, но веревка натянута, скрипит и раскачивается под невидимым грузом. Торопливо выключаю фонарь.
Спускаясь, думаю, что же делать с мальчишкой. Шагая к двери, думаю, что это лишняя обуза. Открывая дверь, думаю, что вдвоем все равно лучше. Что — не брошу. Что — спасемся.
Он лежит на покрытой сухими кленовыми листьями траве, и облезлый пес рвет его лицо, наступив на грудь тощими лапами. Стреляю — пса отшвыривает в сторону. Но со всех сторон из тумана выныривают другие — грязные, безумные, в ободранных шкурах, будто поеденных кислотой. С темными блестящими глазами. Не стреляю. Захлопываю тонкую фанерную дверь, приваливаюсь спиной, и слушаю, как беснуются, рычат, грызутся за ней. Потом — ухожу через черный ход.
Последняя пуля Выбрался. Шоссе уводит прочь из города. Щетина на лице, пятна на рубашке, когда-то светло-синей, теперь — бурой. Но — туман уже не так плотен, и собачий лай не мешается по ночам с человеческими криками.
Домик стоял совсем рядом с дорогой, укутанный в облезлые жасминовые кусты, и к его дверям кралась по разделительной полосе скорая ночь. Зашел, еще не зная, чем обернется. Тонкий кремовый ковер, а под ним — дыра. Наступил, не заметил. Ухнул вместе с ковром. Катакомбы и плеск луж под ногами. Туфли промокли. Три раза натыкался на проклятый ковер — хожу кругами. Все стены одинаковые, пробовал выцарапывать отметки — не замечаю их. И — шаги, постоянно, где-то рядом, где-то за стеной — неспешные, тяжелые. А еще резкий железный скрип, будто волочится что-то по камню.
Страница 3 из 4
