Ему было уже под сорок, и он был наедине со своим талантом. О, у него был огромный талант. Этот талант был так огромен, что в одной квартире с женой не ужился. Гуляка, лицедей, но в тоже время очень обаятельный человек, хороший друг и скорее позитивный, а не негативный персонаж.
Добавить в моё избранное
8 мин, 20 сек 2829
Сегодня он и его талант остались опять одни в пустой квартире. Иногда в такие моменты становится одиноко — нет зрителей, а без них талант не греет, нет друзей, а без них поболтать не с кем, нет женщины, а без неё любимым быть сложно. Пустота… Пустота и отчаянье… даже одиноким стает ужасно одиноко.
Он сидел на стуле посреди комнаты. На улице лил дождь, нет, это не дождь лил, это завывал ливень. Серый, серый хмурый вечер. В этом сером мире захотелось красок, захотелось чего-то яркого кричащего, чего-то красного, почти как кровь.
Мозг рисовал образ в темном дверном проёме. Чем-то красным оказалось женское платье. Маленькое игривое красное платьице, платьице для невинной бесстыдницы. Воздух в комнате заискрился. Он упивался красным платьем, он внюхивался в нежный запах. Ему стало интересно… интересно, кому принадлежит этот милый лоскут ткани. Она, наверное, маленькая, платье ведь небольшое, белокожая — им очень идет красное. Она красива… нет, у нее неброская внешность, но что-то во взгляде… Что-то будоражащие, манящее и пугаюѓщее одновременно. Глаза у нее светлые. Нет светящиеся… Ужасающе красивые глаза… Волосы: темные локоны спадают на белые плечи. Образ оживал. Она моргнула. Она качнулась, и волосы её качнулись. Это была невинная бесстыдница, хитрая как кошка, опасная и коварная, или мягкая и пушистая?
Он не знал, что за женщину нарисовал. Он лишь чувствовал невнятный страх, смешанный с непонятным, неведомым раньше вожделением. Это было сладкое опасное чувство, коварное, как хорошее красное вино.
Она смотрела ему в глаза. Она просила впустить её в комнату. А возможно, и не просила. Нет, не просила, она стояла, как неприступная статуя, далекая, холодѓная. Эта холодность ему не понравилась, ему не понравилось чувствовать себя не интересным, не нужным, игнорируемым. Как же она была холодна! Холодна, словно мороз, который пробирает до костей и обжигает тысячью тонких иголок. Это обижало, это злило, это будоражило… «Войди» — сказали его мысли. Неприступность.«Войди!» — молчание.«О, мадам, войдите же, прошу вас». Она глуха к мольбам, конечно, ведь она всего лишь образ. Образ неживой невоодушевленный. Действительно неживой?
Он опустил голову и вздохнул — воображение разыгралось. Воздух в комнате качнулся. Маленькая красная туфелька переступила порог… Милая бесстыдница, нарисованная в темном дверном проеме, соизволила снизойти к художнику. Её аромат медленно обволакивал комнату. Её аромат все глубже проникал в него, в его легкие, кровь и мысли. Сладкий, ели уловимый, дурманящий запах с легкой перчинкой. Вокруг неё появился ореол тусклого желтоватого света. Она медленно, танцуя, подошла. Он уступил ей стул. Она села. Он протянул руку, чтоб коснутся её волос, но леденящий взгляд остановил его. Нет, нельзя. Он отошел от нее. Коварная, она не спускала с него глаз. Безразличие — вот что говорили ее глаза. Безразличие и надменность. Стерва! Холодная стерва! Его глаза налились кровью от бессильной злости. «Ну и сиди себе на стуле. Плевал я на тебя».
Он сел на кровать и начал рассматривать комнату. Еле заметный свет, исходящий от «этой», изменил все предметы. Он сосредоточенно смотрел на каждую вещь, и видел её по-новому. Взгляд вскользь пробежал по её лицу, у нее на губах появилась еле заметная улыбка. Манящая улыбка, коварная. Он решил не придавать этому значения. Решил, но не смог. Эта улыбка была хуже голоса сирены. Чтоб не слышать сирену достаѓточно закрыть уши, чтоб не видеть улыбку недостаточно закрыть глаза… Он решил, что ни за что, не подойдет к ней. Решил, но подошел. Ноги будто запутались в сладкой вате и поднесли его к стулу. Он смотрел сверху вниз на её алые губы. Они и звали и отталкивали. Его это злило, но он не мог отойти, не мог отвести взгляд. Это была пытка. Пытка длилась долго, мучительно долго. И да, и нет. И можно, и нельзя. Когда ему показалось, что он вот-вот достигнет высшей точки чувственного истощения и потеряет сознание, когда его ноги уже совсем обмякли, она широко улыбнулась — «Можно». Вулкан взорвался в его душе. Он схватил её за плечи, и поднял со стула. Началось безумное танго. Музыка возникла из неоткуда, захватила их и наполнила комнату. Он танцевал танго и смотрел ей и пшча, он держал её за руку и видел лишь эти огромѓные глаза, он гладил её спину, талию, и видел лишь эти бездонные, желтые глаза. Ноги страстно вытанцовы-нали безумные па. Они сражались в танце, вели дуэль. Музыка проникла в каждую клеточку организма, и он все время смотрел в эти глаза! Да, он дотанцует с ней лот танец. Да, он пойдет с ней на край света. Да, он сделает все, что она скажет. Все… Он обратил взор к небесам и поклялся: «Да, я продам ей душ… НЕТ!». Магия взгляда исчезла, он не видел её глаз, не видел и не хотел! Нет, он не продаст душу этому дьяволу в красном платье! Музыка в миг смолкла, наступила зловещая тишина. Он отшатнулся от неё как от огня. Нет!
Она начала медленно подходить к нему, он попятился. Она посмотрела на него и плавно, как кошка ушла к стулу, села.
Он сидел на стуле посреди комнаты. На улице лил дождь, нет, это не дождь лил, это завывал ливень. Серый, серый хмурый вечер. В этом сером мире захотелось красок, захотелось чего-то яркого кричащего, чего-то красного, почти как кровь.
Мозг рисовал образ в темном дверном проёме. Чем-то красным оказалось женское платье. Маленькое игривое красное платьице, платьице для невинной бесстыдницы. Воздух в комнате заискрился. Он упивался красным платьем, он внюхивался в нежный запах. Ему стало интересно… интересно, кому принадлежит этот милый лоскут ткани. Она, наверное, маленькая, платье ведь небольшое, белокожая — им очень идет красное. Она красива… нет, у нее неброская внешность, но что-то во взгляде… Что-то будоражащие, манящее и пугаюѓщее одновременно. Глаза у нее светлые. Нет светящиеся… Ужасающе красивые глаза… Волосы: темные локоны спадают на белые плечи. Образ оживал. Она моргнула. Она качнулась, и волосы её качнулись. Это была невинная бесстыдница, хитрая как кошка, опасная и коварная, или мягкая и пушистая?
Он не знал, что за женщину нарисовал. Он лишь чувствовал невнятный страх, смешанный с непонятным, неведомым раньше вожделением. Это было сладкое опасное чувство, коварное, как хорошее красное вино.
Она смотрела ему в глаза. Она просила впустить её в комнату. А возможно, и не просила. Нет, не просила, она стояла, как неприступная статуя, далекая, холодѓная. Эта холодность ему не понравилась, ему не понравилось чувствовать себя не интересным, не нужным, игнорируемым. Как же она была холодна! Холодна, словно мороз, который пробирает до костей и обжигает тысячью тонких иголок. Это обижало, это злило, это будоражило… «Войди» — сказали его мысли. Неприступность.«Войди!» — молчание.«О, мадам, войдите же, прошу вас». Она глуха к мольбам, конечно, ведь она всего лишь образ. Образ неживой невоодушевленный. Действительно неживой?
Он опустил голову и вздохнул — воображение разыгралось. Воздух в комнате качнулся. Маленькая красная туфелька переступила порог… Милая бесстыдница, нарисованная в темном дверном проеме, соизволила снизойти к художнику. Её аромат медленно обволакивал комнату. Её аромат все глубже проникал в него, в его легкие, кровь и мысли. Сладкий, ели уловимый, дурманящий запах с легкой перчинкой. Вокруг неё появился ореол тусклого желтоватого света. Она медленно, танцуя, подошла. Он уступил ей стул. Она села. Он протянул руку, чтоб коснутся её волос, но леденящий взгляд остановил его. Нет, нельзя. Он отошел от нее. Коварная, она не спускала с него глаз. Безразличие — вот что говорили ее глаза. Безразличие и надменность. Стерва! Холодная стерва! Его глаза налились кровью от бессильной злости. «Ну и сиди себе на стуле. Плевал я на тебя».
Он сел на кровать и начал рассматривать комнату. Еле заметный свет, исходящий от «этой», изменил все предметы. Он сосредоточенно смотрел на каждую вещь, и видел её по-новому. Взгляд вскользь пробежал по её лицу, у нее на губах появилась еле заметная улыбка. Манящая улыбка, коварная. Он решил не придавать этому значения. Решил, но не смог. Эта улыбка была хуже голоса сирены. Чтоб не слышать сирену достаѓточно закрыть уши, чтоб не видеть улыбку недостаточно закрыть глаза… Он решил, что ни за что, не подойдет к ней. Решил, но подошел. Ноги будто запутались в сладкой вате и поднесли его к стулу. Он смотрел сверху вниз на её алые губы. Они и звали и отталкивали. Его это злило, но он не мог отойти, не мог отвести взгляд. Это была пытка. Пытка длилась долго, мучительно долго. И да, и нет. И можно, и нельзя. Когда ему показалось, что он вот-вот достигнет высшей точки чувственного истощения и потеряет сознание, когда его ноги уже совсем обмякли, она широко улыбнулась — «Можно». Вулкан взорвался в его душе. Он схватил её за плечи, и поднял со стула. Началось безумное танго. Музыка возникла из неоткуда, захватила их и наполнила комнату. Он танцевал танго и смотрел ей и пшча, он держал её за руку и видел лишь эти огромѓные глаза, он гладил её спину, талию, и видел лишь эти бездонные, желтые глаза. Ноги страстно вытанцовы-нали безумные па. Они сражались в танце, вели дуэль. Музыка проникла в каждую клеточку организма, и он все время смотрел в эти глаза! Да, он дотанцует с ней лот танец. Да, он пойдет с ней на край света. Да, он сделает все, что она скажет. Все… Он обратил взор к небесам и поклялся: «Да, я продам ей душ… НЕТ!». Магия взгляда исчезла, он не видел её глаз, не видел и не хотел! Нет, он не продаст душу этому дьяволу в красном платье! Музыка в миг смолкла, наступила зловещая тишина. Он отшатнулся от неё как от огня. Нет!
Она начала медленно подходить к нему, он попятился. Она посмотрела на него и плавно, как кошка ушла к стулу, села.
Страница 1 из 3
