Волки прячутся впотьмах - Кровь убитых на зубах. Обходи сторонкой Мертвого зайчонку. Шевели ногами, А то споткнешься о камень, Полетишь кувырком, Ударишься виском. Умрешь — не жалко, Конец считалке.
Добавить в моё избранное
7 мин, 51 сек 8123
Корзина тяжелая, руки, кажется, вытянулись из-за нее, едва не выскакивают из суставов. Я останавливаюсь, потираю локти, как будто на место стать уговариваю.
Здесь холодно. Здесь всегда холодно, и света никогда не бывает даже в яркий полдень. Когда я отсюда выйду, мне придется привыкать к яркому солнечному свету.
Так было, когда я застудила горло водой из колодца, и долго, неделю или две, не выходила из дому, а потом вышла, и ничего не могла видеть — нестерпимо болели глаза, солнце выжигало их. Я останавливаюсь, чтобы присесть, отдышаться, хотя хочется, не сбавляя шагу, бежать по узкой извилистой тропинке, пока совсем не выбьешься из сил.
Тропинка едва видна сейчас, в сумерках чащи, в траве, растущей из палой хвои, мягкой, пружинящей, как перина. Трава, кажется, шевелится. Не потерять тропинку из виду, не потерять, ведь стоит отвернуться — и она зарастет, исчезнет в зарослях травы, которой еще только что не было, она шевелилась на отдалении, выжидая, притворяясь, что это ветер.
Нет здесь никакого ветра, воздух затхлый и неподвижный, такой же в погребе, куда я не хочу ходить, а мать отправляет, будто издевается, испытывает меня на прочность, на взрослость, кричит сверху, из ослепительного квадрата света посреди черноты, чтобы я искала там, дальше.
Там, дальше, все делается наощупь. Стоит сделать шаг, и мне приходится шарить вслепую, а банки звенят, и кто-то, кому досаждает резкий стеклянный звон, царапает коготками, предупреждая: «Уходи.» Я бы с радостью, но мать, мать стоит в преддверии, сторожит спасительный выход, мать, наверное, захлопнет крышку, если я не найду то, что ей нужно на скользких от мха или слизи, оставшейся от мертвых грибков, полках, больно бьющих по рукам:«Не трожь, это не твое, это его, который с коготками, он же сказал тебе уходить.» Я пытаюсь отдышаться, но не могу. Сердце тяжело и слышимо ухает в груди, и его бой отражается эхом от твердой и звонкой коры вечных сосен, перешептывающихся, изучая меня, своими шорохами и треском веток. Я с силой вталкиваю в себя воздух, и кружится голова. Хватит сидеть на корточках, если пройдет еще минута, я встану и упаду от удара волны крови в голову, снизу-вверх, налитый молоком стакан, снизу-вверх поднимается полоска, отделяющая белое от серого, и поверхность заходится пеной. Я выпиваю молоко одним глотком, задыхаясь, наливаясь холодом.
Во рту вкус молока, вспомнишь его — и он появился. Я облизываю губы. Соленые и горькие, мелкие звездочки пота раздражают язык. Есть фляжка, затянутая тряпкой, в корзине, там морс, простой, облепиховый, сладкий. Не буду пить. Нужно рыться в корзине, перекладывать свертки, а это значит — утратить внимание, перестать видеть. Я не могу так поступить. пока они наблюдают за мной, шепчущиеся о тайном, чужие и… злые? Да нет же, какие они злые, ничего в них такого нет, просто растут себе, и умирают, как все живое.
Это не успокаивает.
Я поднимаюсь, и, перехватив корзину — укол боли в спину — шагаю вперед. Больше я не остановлюсь, ни за что, даже если сердце взорвется, ломая ребра. Дальше начинается чаща, самая тьма, мне придется напрягать зрение, чтобы не сбиться с дороги, выискивать утоптанную узкую линию под сводом еловых лап, сосновых тяжких ветвей, стегающих по лицу несильно, но настойчиво. Крапива, ядовитая дрянь, обжигает ноги. Некогда, все равно. Будут волдыри, и зуд, уже зудит, но некогда.
Перина рвется корнями, толстыми, рябыми, мохом крытыми, через них приходится перешагивать, делать усилие, целиться, чтобы не попасть ногой между ними, в капкан их узлов, и вывихнуть, вывернуть, выдавить, вскрикнуть. Я зажимаю рот ладошкой.
Внимательней, девочка, а то останешься в лесу с распухшей синей лодыжкой, сядешь погладить ее, потом откинешься назад, на подстилку желтых влажных иголок, смежишь веки, и корни утянут тебя вниз, забьют комьями земли рот, чтобы ты не кричала, не позвала на помощь, и растянут, разорвут медленно, растащат каждый своему хозяину, а он укроет в кроне все, что осталось. Глупая девочка.
Так говорит мать. «Глупая девочка, а ведь уже такая большая» — зачем? Чего она хочет, чтобы я от ее слов росла быстрее? Она удобряет меня своими как бы похвалами, но я не хочу, ненавижу расти, не буду расти, становиться такой, как она, как все они, мосластые, крепенькие тетки, невозмутимо месящие тесто в прокаленных печным жаром кухнях, и так же невозмутимо — рубят курицам головы, ловко, заученно, направляя упругий сгусток крови из обрубка в нужную сторону, чтобы не запачкать фартук, припорошенный мукой.
Я не хочу рубить курицам головы, пусть я лучше останусь глупой. Мать добивается своего — я расту. Я перестаю узнавать себя, свои ноги, коленки торчат — что их подпирает изнутри? Я задела рукой кувшин, и он упал, глухо кокнул, расселся на десяток глиняных кусков. Мне приходится привыкать к собственному телу, меняющемуся в точности, как она говорит, ведь она проходила все это, была такой же, как я, а скоро у меня оттуда пойдет кровь, и это будет значить, что я выросла совсем, окончательно, бесповоротно.
Здесь холодно. Здесь всегда холодно, и света никогда не бывает даже в яркий полдень. Когда я отсюда выйду, мне придется привыкать к яркому солнечному свету.
Так было, когда я застудила горло водой из колодца, и долго, неделю или две, не выходила из дому, а потом вышла, и ничего не могла видеть — нестерпимо болели глаза, солнце выжигало их. Я останавливаюсь, чтобы присесть, отдышаться, хотя хочется, не сбавляя шагу, бежать по узкой извилистой тропинке, пока совсем не выбьешься из сил.
Тропинка едва видна сейчас, в сумерках чащи, в траве, растущей из палой хвои, мягкой, пружинящей, как перина. Трава, кажется, шевелится. Не потерять тропинку из виду, не потерять, ведь стоит отвернуться — и она зарастет, исчезнет в зарослях травы, которой еще только что не было, она шевелилась на отдалении, выжидая, притворяясь, что это ветер.
Нет здесь никакого ветра, воздух затхлый и неподвижный, такой же в погребе, куда я не хочу ходить, а мать отправляет, будто издевается, испытывает меня на прочность, на взрослость, кричит сверху, из ослепительного квадрата света посреди черноты, чтобы я искала там, дальше.
Там, дальше, все делается наощупь. Стоит сделать шаг, и мне приходится шарить вслепую, а банки звенят, и кто-то, кому досаждает резкий стеклянный звон, царапает коготками, предупреждая: «Уходи.» Я бы с радостью, но мать, мать стоит в преддверии, сторожит спасительный выход, мать, наверное, захлопнет крышку, если я не найду то, что ей нужно на скользких от мха или слизи, оставшейся от мертвых грибков, полках, больно бьющих по рукам:«Не трожь, это не твое, это его, который с коготками, он же сказал тебе уходить.» Я пытаюсь отдышаться, но не могу. Сердце тяжело и слышимо ухает в груди, и его бой отражается эхом от твердой и звонкой коры вечных сосен, перешептывающихся, изучая меня, своими шорохами и треском веток. Я с силой вталкиваю в себя воздух, и кружится голова. Хватит сидеть на корточках, если пройдет еще минута, я встану и упаду от удара волны крови в голову, снизу-вверх, налитый молоком стакан, снизу-вверх поднимается полоска, отделяющая белое от серого, и поверхность заходится пеной. Я выпиваю молоко одним глотком, задыхаясь, наливаясь холодом.
Во рту вкус молока, вспомнишь его — и он появился. Я облизываю губы. Соленые и горькие, мелкие звездочки пота раздражают язык. Есть фляжка, затянутая тряпкой, в корзине, там морс, простой, облепиховый, сладкий. Не буду пить. Нужно рыться в корзине, перекладывать свертки, а это значит — утратить внимание, перестать видеть. Я не могу так поступить. пока они наблюдают за мной, шепчущиеся о тайном, чужие и… злые? Да нет же, какие они злые, ничего в них такого нет, просто растут себе, и умирают, как все живое.
Это не успокаивает.
Я поднимаюсь, и, перехватив корзину — укол боли в спину — шагаю вперед. Больше я не остановлюсь, ни за что, даже если сердце взорвется, ломая ребра. Дальше начинается чаща, самая тьма, мне придется напрягать зрение, чтобы не сбиться с дороги, выискивать утоптанную узкую линию под сводом еловых лап, сосновых тяжких ветвей, стегающих по лицу несильно, но настойчиво. Крапива, ядовитая дрянь, обжигает ноги. Некогда, все равно. Будут волдыри, и зуд, уже зудит, но некогда.
Перина рвется корнями, толстыми, рябыми, мохом крытыми, через них приходится перешагивать, делать усилие, целиться, чтобы не попасть ногой между ними, в капкан их узлов, и вывихнуть, вывернуть, выдавить, вскрикнуть. Я зажимаю рот ладошкой.
Внимательней, девочка, а то останешься в лесу с распухшей синей лодыжкой, сядешь погладить ее, потом откинешься назад, на подстилку желтых влажных иголок, смежишь веки, и корни утянут тебя вниз, забьют комьями земли рот, чтобы ты не кричала, не позвала на помощь, и растянут, разорвут медленно, растащат каждый своему хозяину, а он укроет в кроне все, что осталось. Глупая девочка.
Так говорит мать. «Глупая девочка, а ведь уже такая большая» — зачем? Чего она хочет, чтобы я от ее слов росла быстрее? Она удобряет меня своими как бы похвалами, но я не хочу, ненавижу расти, не буду расти, становиться такой, как она, как все они, мосластые, крепенькие тетки, невозмутимо месящие тесто в прокаленных печным жаром кухнях, и так же невозмутимо — рубят курицам головы, ловко, заученно, направляя упругий сгусток крови из обрубка в нужную сторону, чтобы не запачкать фартук, припорошенный мукой.
Я не хочу рубить курицам головы, пусть я лучше останусь глупой. Мать добивается своего — я расту. Я перестаю узнавать себя, свои ноги, коленки торчат — что их подпирает изнутри? Я задела рукой кувшин, и он упал, глухо кокнул, расселся на десяток глиняных кусков. Мне приходится привыкать к собственному телу, меняющемуся в точности, как она говорит, ведь она проходила все это, была такой же, как я, а скоро у меня оттуда пойдет кровь, и это будет значить, что я выросла совсем, окончательно, бесповоротно.
Страница 1 из 3
