Девочка и Волк

Соседские девочки дразнят меня дылдой, и щиплют за отвратительные набрякшие холмики на груди, а я кричу на них, и разбила одной бровь, хотя не хотела, не думала, не рассчитала. У тряпичной куклы глазки зашиты, и ротик. Чтобы молчала, и не смотрела. Молчала, и не смотрела. Этот мальчишка, у него усы, как у старосты, старый мальчишка, смеется надо мной, беззвучно, провожая меня глазами, я знаю, я чувствую. Масленый, тягучий его взгляд растекается по спине, по ягодицам, по исцарапанным ляжкам, но я иду, не оглядываясь, а он, не прикасаясь ко мне, ощупывает меня, мерзкий, внимательный, никуда не торопится. От его взгляда, ищущего бесстыдного взгляда внизу живота меня начинает беспокоить новое ощущение, стрекозиная щекотка, от которой грудь твердеет, и я непроизвольно хватаюсь за нее, вталкивая обратно, и между ног твердеет, и я сжимаю себя ладонью, и держу, пока это не прекратится, но иногда приходится держать руку долго, хочется держать руку долго.

«Скоро оттуда пойдет кровь». Я что, ранена? Кто это придумал, что оттуда идет кровь? От одной мысли о крови мне становится дурно. Курица хлопает крыльями, и дергает в судорогах когтистыми лапами, мать не выпускает ее, приподымает, показывает — смотри, она ищет свою голову, бессмысленно разевающую клюв в опилочной каше на дне корыта, под мерзким, внимательным взглядом облизывающегося пса. Я не буду больше расчесывать шерсть этой твари. Я не буду.

Я в чаще. Вот теперь-то наступила настоящая тишина, навалилась, загудела в ушах.

Я замедляю шаг. Не ошибись, девочка, тропинку едва видно, и ничего не бойся. Я не должна бояться.

Я боюсь.

Я чувствую, кожей, каждым крошечным волоском чувствую, что тишина неспроста. Ни шелеста, ни щелчка, меня посадили в ведро, и опустили на дно колодца, нет, не на дно, к кромке воды, черной стоячей бездны, обманывающей «Я — дно. Ступай, только сразу, обеими ногами», а под этой кромкой — бездна, в которую я иногда проваливаюсь во сне, без времени, без направлений, без надежды, и просыпаюсь с выкриком, в прилипшей к телу рубашке, и долго не могу уснуть.

Я понимаю, что я не одна здесь. Как это странно, испугаться того, что ты не одна. Одной в лесу — страшно… а не одной — еще страшней.

Я знаю, кто это. Я не вижу его, не слышу его, но я знаю, кто это. Сейчас он прячется за деревом, на всякий случай, осторожно выглядывает, привыкшими к темноте глазами отыскивает меня, живую, теплую, напуганную, в испарине, с тяжелой, мешающей двигаться корзиной в руках. Без единого звука он перемещается от дерева к дереву, сливаясь с ним, оставаясь невидимым, приближается ближе, чтобы увидеть, разглядеть получше, перед встречей, перед тем, как мы встретимся с ним взглядами. Мне кажется, что моментами, боковым зрением я замечаю мелькание тени среди теней, самой темной тьмы среди тьмы. Слева. Нет, справа. Теперь за спиной, сзади. Бесконечно далеко кричит птица, толща деревьев душит ее крик, но я чувствую: он остановился сейчас, притаился, пережидая.

Я шагаю, делая вид, что ничего не изменилось, притворяясь, что я не боюсь, потому что ничего не вижу и не слышу. Опушка. Крохотный клочок вытоптанной земли посреди чащи, дыра в центре паутины.

Впереди нет тропы.

Я выхожу на середину опушки, ставлю корзину, сминая чахлые изломанные ростки.

Оборачиваюсь.

Он выходит, выплывает из стены леса, прошел сквозь нее призраком. Я вижу его глаза. Они печальны.

Он останавливается в нескольких шагах от меня. Следит за моими движениями, спокоен, будто бы целиком погружен в себя. Стоит мне пошевелиться, как в глазах его загорятся огоньки. Он насторожен.

Не отводя взгляда, я наклоняюсь к корзине, отбрасываю тряпицу, разворачиваю теплый сверток. Он пахнет плотью. Это кусок мяса, мать жарила его на сковороде, увесистый, истекающий соком шмат.

Я отдам мясо ему.

Он впивается в мясо, обнажая зубы, отрывая куски, жадно пожирает. Я вижу кровь на зубах. Ноги подкашиваются. Он, кажется, не обращает на меня внимания, поглощенный поеданием мяса. Мать плохо прожарила кусок, получился с кровью. Я теперь понимаю: ему так лучше.

Покончив с мясом, он вновь наедине со мной. Молчит.

— Я тебя… боюсь… — набравшись духу, произношу я. Слова медленно опадают в воздухе.

— Почему? — хрипло и непривычно говорит он.

— Ты… следил за мной… там, когда ты прятался за деревьями, то за одним, то за другим.

— Да. Я следил. Ты должна была идти одна. Поэтому я следил за тобой. Чтобы убедиться.

— Ты убедился?

— Убедился.

— И что теперь?

— Ничего. Ты должна меня понять. Охотники ищут. Ищут. Псы ищут.

— А та девочка, она тоже должна была тебя понять?

— Не надо про нее, не надо, прошу.

— Она должна была тебя понять, а теперь я? Потому что ты нашел ее. А она тебя не искала, это ты, сам.

— Сам.