Отныне и во веки веков… Произнося эти слова, разве кто-нибудь предполагает, что они станут сутью жизни? Как хочется порой, что бы счастливое мгновенье длилось вечность. Но что если судьба вас услышит?
Добавить в моё избранное
10 мин, 36 сек 18675
«Со временем узнаешь!», — как часто София слышала это от дам постарше, или тех, кто считал себя таковыми. Что узнаешь… Что любовь бывает такая и такая, а ещё вот такая. И что жизнь течет то так, то этак, то прямо, то косо? София на это давно только улыбалась. Ведь что станет заглядывать в глаза существу с почти юношеским лицом? Мужчины, правда, Софию не учили. Ещё бы, зачем отпугивать женщину с белой кожей и черными волосами? «Белоснежка», называли её друзья, и многие в тайне мечтали стать её гномами.
Но София вела свою странную жизнь. Она руководила крупным издательством, публикуя в основном художественную прозу. Редко показывалась в театре или кино, хотя знакомые толпами её туда звали, обещая лучшие места. Но они же часто приносили ей рукописи, подмигивая и улыбаясь, «Напечатай!». И София с радостью пускала израненную строками бумагу в аппарат для нарезки. «В твоём возрасте пора бы и замуж выходить!» — о, ещё один важный совет.«Да, да, я как раз над этим думала», — бегло отвечала хозяйка издательства.
И только одна её подруга, Евгения, спрашивала «Ну когда же вы поженитесь!». Да, женщина не сейф, и некоторые тайны вдвоём хранить удобней.
Евгения знала о Роберто. Этот испанец, с черной копной волос и большим состоянием, отлично прижился в их северном городе. Он писал исторические романы, нередко спорные. «Такого не было!» возмущались критики, будто читали не прозу, а учебник истории. И все же книги расходились с невероятной скоростью. Публика отчего-то его любила. Часто приглашали Роберто сниматься в кино. Да, в эпизодах, но звали же, учтиво, с улыбкой звали… И интервью он давал часто. Иногда, развернув журнал, Роберто видел своё имя в«Списке самых завидных холостяков». Затем журнал падал на пол под особое личное ругательство: «О! Санта Мария белле!». Но ни один человек, ни один черт не знал, как он живет на самом деле.
А Роберто жил с Софией, и не первый год. Вот сейчас он вышел из банкетного зала музея современных искусств, где была вечеринка по случаю открытия выставки. Он поднял голову и посмотрел вверх. Первые снежинки в этом году падали вниз. А ведь когда-то, точно так, он смотрел на дождь… И после этого залез на балкон Софии, в старом особняке в центре Рима… Одним словом, он взял такси и отправился домой.
Дома его уже ждала она. Отряхнув снег и расцеловав Софию, Роберто начал:
— Ты представляешь! Что мне сегодня заявили! Что Джозеппе Иллучини дружил с Караваджо! Не было такого.
— Вот как, — София устроилась в глубоком кресле и стала кушать крохотные пирожные, что лежали на столике перед ней, — пара бы привыкнуть. Каждое столетие ты слушаешь нечто подобное.
Но Роберто пылал, ходил по комнате, и будто пропустил её слова мимо ушей и даже кудрей.
— И кто сказал. Какая-то дочка ученого, — он принялся вертеть рукой, — это она прочла в одном итальянском журнале. Какой-то студентик написал статью и теперь кричит о сенсации. Ему де в руки попался дневник поэта.
Говоря это, Роберто поморщился. Он вспомнил девушку, рассказавшую ему об этой статье. Она была приглашена вместе с отцом на тот банкет в музее. И подробно рассказывала ему о статье, о себе, и чём-то ещё. А у Роберто в голове вертелась одна мысль «Почему, вот почему у многих ученых их ученость вкус отбивает? Ведь папа в молодости красивым был. Зачем он выбрал такую страхолюдину?». Некрасивое лицо девушки было будто спрыснуто черной краской и обрамлено курчавыми рыжими волосами-мочалкой.
— А мне сегодня опять сказали, что когда-нибудь я узнаю тайны жизни, — сказала София.
— Вот как вырастешь, — засмеялся Роберто, — а знаешь, на том празднике был Фламель.
— Неужели он покинул свой дом в Альпах? Ведь мы видели его последний раз после Второй Мировой.
Роберто сел рядом с ней, в соседнее кресло, глубокое и широкое.
— Он вроде как проездом. Но мы не общались.
София перевела тему обратно:
— Неужели великий Джозеппе Иллучини не дружил с Караваджо? — немного игриво спросила она.
— Да, в кабаках мы дрались отлично. А стражники почему-то гонялись только за ним! Раз на Пасху я решил дотащить это пьяное тело до его коморки. Сделать доброе дело. Вдруг зачтется! Положил его на коврик у двери, а потом какая-то женщина соскребла Караваджо и втащила в комнату. Видно кто-то увидел это и записал в дневник.
— И так все время. Ложь, повторенная сто раз становиться правдой, — отчего-то грустно заметила София, — значит Фламель там был… — И все такой же старик. Вот только хвалился больше обычного.
Летописи отсчитывали пятнадцатый век, в великих умах вертелись идеи Ренессанса, когда в Рим переехала богатая семья. Единственным сыном и наследником был Джозеппе Иллучини знаменитый в будущем поэт. Жизнь его не была скучна, перед ним было открыто много дорог, но кто же знал, что они сольются и продляться в бесконечность на этой смертной земле.
Но София вела свою странную жизнь. Она руководила крупным издательством, публикуя в основном художественную прозу. Редко показывалась в театре или кино, хотя знакомые толпами её туда звали, обещая лучшие места. Но они же часто приносили ей рукописи, подмигивая и улыбаясь, «Напечатай!». И София с радостью пускала израненную строками бумагу в аппарат для нарезки. «В твоём возрасте пора бы и замуж выходить!» — о, ещё один важный совет.«Да, да, я как раз над этим думала», — бегло отвечала хозяйка издательства.
И только одна её подруга, Евгения, спрашивала «Ну когда же вы поженитесь!». Да, женщина не сейф, и некоторые тайны вдвоём хранить удобней.
Евгения знала о Роберто. Этот испанец, с черной копной волос и большим состоянием, отлично прижился в их северном городе. Он писал исторические романы, нередко спорные. «Такого не было!» возмущались критики, будто читали не прозу, а учебник истории. И все же книги расходились с невероятной скоростью. Публика отчего-то его любила. Часто приглашали Роберто сниматься в кино. Да, в эпизодах, но звали же, учтиво, с улыбкой звали… И интервью он давал часто. Иногда, развернув журнал, Роберто видел своё имя в«Списке самых завидных холостяков». Затем журнал падал на пол под особое личное ругательство: «О! Санта Мария белле!». Но ни один человек, ни один черт не знал, как он живет на самом деле.
А Роберто жил с Софией, и не первый год. Вот сейчас он вышел из банкетного зала музея современных искусств, где была вечеринка по случаю открытия выставки. Он поднял голову и посмотрел вверх. Первые снежинки в этом году падали вниз. А ведь когда-то, точно так, он смотрел на дождь… И после этого залез на балкон Софии, в старом особняке в центре Рима… Одним словом, он взял такси и отправился домой.
Дома его уже ждала она. Отряхнув снег и расцеловав Софию, Роберто начал:
— Ты представляешь! Что мне сегодня заявили! Что Джозеппе Иллучини дружил с Караваджо! Не было такого.
— Вот как, — София устроилась в глубоком кресле и стала кушать крохотные пирожные, что лежали на столике перед ней, — пара бы привыкнуть. Каждое столетие ты слушаешь нечто подобное.
Но Роберто пылал, ходил по комнате, и будто пропустил её слова мимо ушей и даже кудрей.
— И кто сказал. Какая-то дочка ученого, — он принялся вертеть рукой, — это она прочла в одном итальянском журнале. Какой-то студентик написал статью и теперь кричит о сенсации. Ему де в руки попался дневник поэта.
Говоря это, Роберто поморщился. Он вспомнил девушку, рассказавшую ему об этой статье. Она была приглашена вместе с отцом на тот банкет в музее. И подробно рассказывала ему о статье, о себе, и чём-то ещё. А у Роберто в голове вертелась одна мысль «Почему, вот почему у многих ученых их ученость вкус отбивает? Ведь папа в молодости красивым был. Зачем он выбрал такую страхолюдину?». Некрасивое лицо девушки было будто спрыснуто черной краской и обрамлено курчавыми рыжими волосами-мочалкой.
— А мне сегодня опять сказали, что когда-нибудь я узнаю тайны жизни, — сказала София.
— Вот как вырастешь, — засмеялся Роберто, — а знаешь, на том празднике был Фламель.
— Неужели он покинул свой дом в Альпах? Ведь мы видели его последний раз после Второй Мировой.
Роберто сел рядом с ней, в соседнее кресло, глубокое и широкое.
— Он вроде как проездом. Но мы не общались.
София перевела тему обратно:
— Неужели великий Джозеппе Иллучини не дружил с Караваджо? — немного игриво спросила она.
— Да, в кабаках мы дрались отлично. А стражники почему-то гонялись только за ним! Раз на Пасху я решил дотащить это пьяное тело до его коморки. Сделать доброе дело. Вдруг зачтется! Положил его на коврик у двери, а потом какая-то женщина соскребла Караваджо и втащила в комнату. Видно кто-то увидел это и записал в дневник.
— И так все время. Ложь, повторенная сто раз становиться правдой, — отчего-то грустно заметила София, — значит Фламель там был… — И все такой же старик. Вот только хвалился больше обычного.
Летописи отсчитывали пятнадцатый век, в великих умах вертелись идеи Ренессанса, когда в Рим переехала богатая семья. Единственным сыном и наследником был Джозеппе Иллучини знаменитый в будущем поэт. Жизнь его не была скучна, перед ним было открыто много дорог, но кто же знал, что они сольются и продляться в бесконечность на этой смертной земле.
Страница 1 из 3
