Старушка торговала тюльпанами. Еще она продавала нарциссы, но те раскупили до полудня, поэтому оставались лишь крупные красные как мясо тюльпаны. Старушка лузгала семечки, изредка бросая горстку гвардии поджидающих воробьев…
Добавить в моё избранное
6 мин, 29 сек 8472
Птички с визгом набрасывались на черные крапинки и столь же стремительно разлетались с добычей по отдельным веткам — стая стаей, а еда врозь. Иногда, если старушка затягивала с очередной подачкой, кто-нибудь из особо настойчивых на секунду вспархивал ей на плечо: дескать, помни о ближних! Торговка фыркала в его сторону, не очень стараясь прогнать попрошайку, а потом-таки бросала на дорожку несколько крупных семечек.
За этим трогательным, но однообразным занятием и застал ее пожилой покупатель. Судя по всему, старушку он знал довольно хорошо, потому что приподнял шляпу, назвал торговку по имени и прежде всего прочего осведомился о здоровье ее племянницы.
— А чего ей сделается, жива-здорова, — засмеялась старушка.
— С утреца вот как раз заезжала, цветочков набрала. В этом году хороши уродились, а?
— Разумеется, дорогая моя… — Покупатель с некоторой брезгливостью посмотрел на тюльпаны, а те с таким же презрением вылупились на него кудрявыми пестиками.
— Но я к вам не за этим. Как там мой заказ?
— Обождь!— старушка выудила из кармана куртки старую тетрадь и отлистала до половины.
— Тээкс… Три привезла, а папоротник, уж извини, только завтра цвести будет. Можешь к нам в Завечерь приехать часов этак к десяти, сам и сорвешь, чтобы сразу тебя признал.
— Кабы все так просто было, — вздохнул покупатель.
— У нас корпоративный банкет сегодня, до полуночи никак не отпустят. Да еще шведы приедут, с головного предприятия. Упьются до чертиков, а мне их потом по гостиницам развозить. Кстати, чертики не нужны? У шведов они получаются просто уникальные, иногда завидки берут.
— Да спасибо, дорогуша, у меня на то Феофаныч имеется. Его спьяну на такие чудеса пробивает — только успевай ловить. А еще на «героизьм» его тянет. Так что могу предложить молока бешеной коровы, еще литра два осталось.
Старушка порылась в огромной клетчатой сумке типа «Привет оккупанта» и вынула три газетных свертка, перевязанных розовыми тесемочками. Из одного торчали кривые темные корешки, напоминавшие ножки недоразвитого Буратино. Покупатель тщательно принюхался к каждому свертку, потом кивнул и убрал их в дипломат. Старушка протянула жилистую руку:
— С тебя, милок, две гривны. Это сразу и за папоротник, завтречка принесу.
— Что так дорого?— сморщил нос мужчина.
— Две гривны… В прошлый раз было полторы.
— Дык у нас скоро две недели торговли пропадает, с энтим праздничком, — улыбнулась бабулька.
— Вот по гривне за неделю, убытки-то и покроем.
— Ох, знал бы Петр Алексеич… Уж он бы всем батогов раздал, — ворчал покупатель, выуживая из внутреннего кармана дорогого пальто два толстых серебряных браслета. Старушка ловко перехватила плату и отправила ее вместе с тетрадью в свою драную куртку.
— А ты, милок, мог ведь тогда ему предсказать. Мог — да не стал, — подмигнула она покупателю.
— Своя шкура дороже, — пожал тот плечами.
— Потому и жив до сих пор, и занимаюсь все тем же. С этими шишками всегда надо знать меру, чтобы не прятаться потом по склепам да землянкам. Ну, бывайте, дорогая. Если что надо — я из Питера пока не уезжаю, мой телефон у вас имеется. Хотите, выпишем вам разрешение на празднике торговать?
— Ну да, чур меня, — старушка засмеялась.
— Нет, я уж после, когда все поутихнет, приеду. Давай, милок, беги, а то тебя твои шведы заждались.
И покупатель побежал по своим корпоративным делам, а старушка с той же доброй улыбкой повернулась к терпеливо ожидающей ее девице… Город не хотел просыпаться. Он плотно закутался в рассыпчатое покрывало мороси и мерно покачивал речные волны, имитируя живое дыхание. Сейчас, в полутенях, он казался красивой игрушкой, забытой на берегу моря рассеянным стариком, который привык дремать тут на похрустывающем плетеном кресле и разглядывать туман внутри стеклянного шарика. Куда делся старик — неизвестно, и городу это безразлично.
Но нет, он все еще здесь, этот хрупкий хромоногий человечек. Вот он, ковыляет по набережной, подслеповато таращась на розовато-серый силуэт крепости, на стремительные падения и взлеты маленьких крачек, на мрачных мокрых ворон, что с отвращением смотрят на снующих в небе чаек.
Старичок сворачивает к маленькой улице, где нет жилых домов — одни красно-кирпичные стены бывших заводов и пожарных частей, обрамленные кустами одичалого шиповника. Белая палочка стучит то по мостовой, то по грязным стенам. Большая собака с косо висящим ухом сует старику свою морду, и он походя щекочет лохматые брови вечного сторожа. Удовлетворенный лаской, пес возвращается к своему посту между ржавым мусорным баком и лужей — там особая ямка, протоптанная десятками поколений его предков.
Старичок отворяет гнилые ворота, висящие на одной петле, и заходит во дворик. Среди кучи умирающего металла и вонючих тюков стекловолокна он находит дорожку, ведущую к маленькой подсобке, на цоколе которой красуется морда льва.
За этим трогательным, но однообразным занятием и застал ее пожилой покупатель. Судя по всему, старушку он знал довольно хорошо, потому что приподнял шляпу, назвал торговку по имени и прежде всего прочего осведомился о здоровье ее племянницы.
— А чего ей сделается, жива-здорова, — засмеялась старушка.
— С утреца вот как раз заезжала, цветочков набрала. В этом году хороши уродились, а?
— Разумеется, дорогая моя… — Покупатель с некоторой брезгливостью посмотрел на тюльпаны, а те с таким же презрением вылупились на него кудрявыми пестиками.
— Но я к вам не за этим. Как там мой заказ?
— Обождь!— старушка выудила из кармана куртки старую тетрадь и отлистала до половины.
— Тээкс… Три привезла, а папоротник, уж извини, только завтра цвести будет. Можешь к нам в Завечерь приехать часов этак к десяти, сам и сорвешь, чтобы сразу тебя признал.
— Кабы все так просто было, — вздохнул покупатель.
— У нас корпоративный банкет сегодня, до полуночи никак не отпустят. Да еще шведы приедут, с головного предприятия. Упьются до чертиков, а мне их потом по гостиницам развозить. Кстати, чертики не нужны? У шведов они получаются просто уникальные, иногда завидки берут.
— Да спасибо, дорогуша, у меня на то Феофаныч имеется. Его спьяну на такие чудеса пробивает — только успевай ловить. А еще на «героизьм» его тянет. Так что могу предложить молока бешеной коровы, еще литра два осталось.
Старушка порылась в огромной клетчатой сумке типа «Привет оккупанта» и вынула три газетных свертка, перевязанных розовыми тесемочками. Из одного торчали кривые темные корешки, напоминавшие ножки недоразвитого Буратино. Покупатель тщательно принюхался к каждому свертку, потом кивнул и убрал их в дипломат. Старушка протянула жилистую руку:
— С тебя, милок, две гривны. Это сразу и за папоротник, завтречка принесу.
— Что так дорого?— сморщил нос мужчина.
— Две гривны… В прошлый раз было полторы.
— Дык у нас скоро две недели торговли пропадает, с энтим праздничком, — улыбнулась бабулька.
— Вот по гривне за неделю, убытки-то и покроем.
— Ох, знал бы Петр Алексеич… Уж он бы всем батогов раздал, — ворчал покупатель, выуживая из внутреннего кармана дорогого пальто два толстых серебряных браслета. Старушка ловко перехватила плату и отправила ее вместе с тетрадью в свою драную куртку.
— А ты, милок, мог ведь тогда ему предсказать. Мог — да не стал, — подмигнула она покупателю.
— Своя шкура дороже, — пожал тот плечами.
— Потому и жив до сих пор, и занимаюсь все тем же. С этими шишками всегда надо знать меру, чтобы не прятаться потом по склепам да землянкам. Ну, бывайте, дорогая. Если что надо — я из Питера пока не уезжаю, мой телефон у вас имеется. Хотите, выпишем вам разрешение на празднике торговать?
— Ну да, чур меня, — старушка засмеялась.
— Нет, я уж после, когда все поутихнет, приеду. Давай, милок, беги, а то тебя твои шведы заждались.
И покупатель побежал по своим корпоративным делам, а старушка с той же доброй улыбкой повернулась к терпеливо ожидающей ее девице… Город не хотел просыпаться. Он плотно закутался в рассыпчатое покрывало мороси и мерно покачивал речные волны, имитируя живое дыхание. Сейчас, в полутенях, он казался красивой игрушкой, забытой на берегу моря рассеянным стариком, который привык дремать тут на похрустывающем плетеном кресле и разглядывать туман внутри стеклянного шарика. Куда делся старик — неизвестно, и городу это безразлично.
Но нет, он все еще здесь, этот хрупкий хромоногий человечек. Вот он, ковыляет по набережной, подслеповато таращась на розовато-серый силуэт крепости, на стремительные падения и взлеты маленьких крачек, на мрачных мокрых ворон, что с отвращением смотрят на снующих в небе чаек.
Старичок сворачивает к маленькой улице, где нет жилых домов — одни красно-кирпичные стены бывших заводов и пожарных частей, обрамленные кустами одичалого шиповника. Белая палочка стучит то по мостовой, то по грязным стенам. Большая собака с косо висящим ухом сует старику свою морду, и он походя щекочет лохматые брови вечного сторожа. Удовлетворенный лаской, пес возвращается к своему посту между ржавым мусорным баком и лужей — там особая ямка, протоптанная десятками поколений его предков.
Старичок отворяет гнилые ворота, висящие на одной петле, и заходит во дворик. Среди кучи умирающего металла и вонючих тюков стекловолокна он находит дорожку, ведущую к маленькой подсобке, на цоколе которой красуется морда льва.
Страница 1 из 2
