Старушка торговала тюльпанами. Еще она продавала нарциссы, но те раскупили до полудня, поэтому оставались лишь крупные красные как мясо тюльпаны. Старушка лузгала семечки, изредка бросая горстку гвардии поджидающих воробьев…
Добавить в моё избранное
6 мин, 29 сек 8473
Когда дверь захлопывается за стариком, он отставляет трость к косяку и уже не хромая движется в темноте. Грохочут ступени железной винтовой лестницы, уводящей куда-то в глубину города. Заслышав эхо, разбегаются крысы, стараясь как можно скорее укрыться в мощных щелях и извилистых норах. Все ближе плеск воды, все звонче песенка потаенной реки, шаловливо сворачивающей маленькие водовороты и кидающей яркие бумажки с волны на волну.
Старик спускается к воде, ласково гладит ее шелковые вихры, приговаривает что-то непонятное. Потом он входит в реку, распадаясь на сотни бело-золотых лепестков света, и река уносит его под землю, под дремлющий город, в самые недра холодного гранита… Две старушки, прижавшиеся друг к другу, словно птахи-неразлучники, бредут через грязный осенний парк. Их голоса почти не слышны. Впрочем, они говорят уже не первый год и знают все те слова, что произносит подруга. Они воспринимают разговор не слухом, а мелкой дрожью ветра, теплом дыхания, косыми взгядами прохожих. Машины, люди, дома, дождь сливаются в пеструю синематографическую ленту, постепенно теряющую свой цвет в глубинах времен. Низвергнуты старые памятники — старушки по привычке осторожно обходят несуществующие пьедесталы. Деревянные дома сгорели в буржуйках, обогревая серое блокадное небо — старушки с улыбкой смотрят на асфальт, скрывший розовые клумбы и белое крыльцо. Маленькие точно куклы, мягкие и в то же время несгибаемые, идут неразлучницы, и стук их каблучков отмеряет истекающие секунды.
Он проснулся от холода. Ленивой волной подступило и отхлынуло удивление; странно было не то, что он вновь чувствовал холод — в этих краях, скорее, тепло было редким гостем, — но удивила сама способность что-то чувствовать. Озноб сотрясал тело, кости ныли от промозглой сырости. Тесная темная каморка не протапливалась, и мощный дух плесени и тлена заполнял ее. Старик выругался сквозь зубы и вышел наружу.
Кругом была вода. Она прибывала, заполняя все пустоты и подвалы, расквашивая землю, всасывая сугробы, растворяя могилы, сметая шаткие сараи. Грязная, темная вода ломала льды на реках, стремясь отпраздновать свое весеннее освобождение. Старик угрюмо шел по лужам и мутным ручьям, проклиная сырость, холод и город. Он не мог удержаться, чтобы не пнуть ограду какой-то усадьбы. Мокрая собака, завидев его, клацнула зубами и поспешила убраться в конуру от греха подальше. Старик плюнул в ее сторону. И дома, и все твари, населявшие их, были мерзки в его глазах. Не найти покоя в стенах новеньких дворцов и свежесрубленных избах. Господь не дал им силы, какой некогда славились камни старой крепости. Она и сейчас жила в этих камнях, призывая старого своего солдата встать на страже.
Старик сразу узнал тот дом, хотя прежде видел его лишь в холодных мучительных снах. Камни сами сказали ему, что он не ошибся. Некогда израненные шрапнелью, огнем и кипящей водой, стены крепости были разобраны и легли в основание нового особняка. Но серый гранит помнил своего солдата. Отсалютовав крепости ржавеющей шпагой, старик вошел внутрь.
Гулкое эхо подвывающего в щелях ветра катилось по пустым коридорам. Дождь лупил по ставням, норовя добраться до треснувших стекол. Где-то далеко заливалась пением скрипка. Старик помедлил немного, потом двинулся в сторону звуков, бормоча строки Устава.
В пустой зале танцевали два девочки лет пятнадцати. Их учитель играл на скрипке, сердито выкрикивая команды. Играл он скверно, отчаянно фальшивя, но тщательно соблюдая ритм, и потому раздражался, если девочки сбивались с такта. В какой-то миг он даже прервался, чтобы отстегать смычком неловкую ученицу. Старик ухмыльнулся, вспомнив военные упражнения на плацу и тени шпицрутенов, взмывающих над повинной спиной. Он продолжил обход своей крепости, шлепая мокрыми ногами по холодному полу.
Одна из юных балерин посмотрела в темноту коридора. Ей показалось, она видела призрачный силуэт солдата… Смычок больно ударил ее по руке, и девочка вновь закружилась в танце. Камни Ниеншанца пели под ее ногами.
Старик спускается к воде, ласково гладит ее шелковые вихры, приговаривает что-то непонятное. Потом он входит в реку, распадаясь на сотни бело-золотых лепестков света, и река уносит его под землю, под дремлющий город, в самые недра холодного гранита… Две старушки, прижавшиеся друг к другу, словно птахи-неразлучники, бредут через грязный осенний парк. Их голоса почти не слышны. Впрочем, они говорят уже не первый год и знают все те слова, что произносит подруга. Они воспринимают разговор не слухом, а мелкой дрожью ветра, теплом дыхания, косыми взгядами прохожих. Машины, люди, дома, дождь сливаются в пеструю синематографическую ленту, постепенно теряющую свой цвет в глубинах времен. Низвергнуты старые памятники — старушки по привычке осторожно обходят несуществующие пьедесталы. Деревянные дома сгорели в буржуйках, обогревая серое блокадное небо — старушки с улыбкой смотрят на асфальт, скрывший розовые клумбы и белое крыльцо. Маленькие точно куклы, мягкие и в то же время несгибаемые, идут неразлучницы, и стук их каблучков отмеряет истекающие секунды.
Он проснулся от холода. Ленивой волной подступило и отхлынуло удивление; странно было не то, что он вновь чувствовал холод — в этих краях, скорее, тепло было редким гостем, — но удивила сама способность что-то чувствовать. Озноб сотрясал тело, кости ныли от промозглой сырости. Тесная темная каморка не протапливалась, и мощный дух плесени и тлена заполнял ее. Старик выругался сквозь зубы и вышел наружу.
Кругом была вода. Она прибывала, заполняя все пустоты и подвалы, расквашивая землю, всасывая сугробы, растворяя могилы, сметая шаткие сараи. Грязная, темная вода ломала льды на реках, стремясь отпраздновать свое весеннее освобождение. Старик угрюмо шел по лужам и мутным ручьям, проклиная сырость, холод и город. Он не мог удержаться, чтобы не пнуть ограду какой-то усадьбы. Мокрая собака, завидев его, клацнула зубами и поспешила убраться в конуру от греха подальше. Старик плюнул в ее сторону. И дома, и все твари, населявшие их, были мерзки в его глазах. Не найти покоя в стенах новеньких дворцов и свежесрубленных избах. Господь не дал им силы, какой некогда славились камни старой крепости. Она и сейчас жила в этих камнях, призывая старого своего солдата встать на страже.
Старик сразу узнал тот дом, хотя прежде видел его лишь в холодных мучительных снах. Камни сами сказали ему, что он не ошибся. Некогда израненные шрапнелью, огнем и кипящей водой, стены крепости были разобраны и легли в основание нового особняка. Но серый гранит помнил своего солдата. Отсалютовав крепости ржавеющей шпагой, старик вошел внутрь.
Гулкое эхо подвывающего в щелях ветра катилось по пустым коридорам. Дождь лупил по ставням, норовя добраться до треснувших стекол. Где-то далеко заливалась пением скрипка. Старик помедлил немного, потом двинулся в сторону звуков, бормоча строки Устава.
В пустой зале танцевали два девочки лет пятнадцати. Их учитель играл на скрипке, сердито выкрикивая команды. Играл он скверно, отчаянно фальшивя, но тщательно соблюдая ритм, и потому раздражался, если девочки сбивались с такта. В какой-то миг он даже прервался, чтобы отстегать смычком неловкую ученицу. Старик ухмыльнулся, вспомнив военные упражнения на плацу и тени шпицрутенов, взмывающих над повинной спиной. Он продолжил обход своей крепости, шлепая мокрыми ногами по холодному полу.
Одна из юных балерин посмотрела в темноту коридора. Ей показалось, она видела призрачный силуэт солдата… Смычок больно ударил ее по руке, и девочка вновь закружилась в танце. Камни Ниеншанца пели под ее ногами.
Страница 2 из 2
