Пугало

Вечером по Ярославскому шоссе из дома отдыха «Софрино» возвращался«пазик» Госснаба. Сквозняк трепал широкие языки галстуков на животиках начальников среднего звена. Глубоко обдувал сотрудниц в горячих кримпленовых платьях, в блондинистых париках на сетке и, ослабев, растворялся в беспечности молодых специалистов, резавшихся в«очко» на пружинистом диване в хвосте салона. Было жарко. Играли на пиво.

К ночи утомились. Каждое слово обволакивалось густой звучащей плотью, становилось отчетливым, живым:

— Взяли моду на страшилки. Лезут под одеяло с фонариком, и давай — про ходячих мертвецов, даму пик, белого арапа. Я своих ругаю, несовременно это. Вот раньше — лапта, салочки, кружок «умелые руки»… Ой, девочки, спать охота, давайте споём. «Кружит голову мимоза-а», — затянули активистки.

— Лёш, подыграй!

Лёша тронул гитару и запел. Приятный низкий голос, мягкий, глубокий, перекрыл нестройный хор профсоюзных «кумушек».

— Не верите в чудеса? — к ним подсел маленький, похожий на весёлого чертика Олег Вадимыч из отдела главного механика.

— В природе нет чистого вещества, как технарь знаю. Во всём — толика чуда. Вот в пятницу жду электричку в Подлипках. Подошла. И, не прогудев, тем же манером уехала дальше.

— И что?

— Окна запотевшие, холодно внутри! Думаю, мертвецы по делам ехали, а холод — чтоб тела не разлагались.

Лёша рассмеялся под громкий аккорд:

— Нерационально. Проку нет в теле, которому нужен холод.

— Зато современно! Телу без таких пережитков, как душа, обязательно нужна заморозка.

— Был церковный праздник? — догадалась Галя.

— День как день. Пятница, тринадцатое.

— «Любовь бросить невозможно»… — вздохнула простоватая секретарша директора, жадно обмахнулась газетой и громко шепнула механику:

— Ишь, Галка-плановичка парня-то охмурила, а теперь шпыняет, как постылого.

Лёша украдкой, то с ревнивым обожанием, то с затаённой обидой посматривал на Галю. Она демонстративно отворачивалась к окну. Механик пересел поближе:

— Поругались? Зря. Отношения пассажиров — первое дело в транспортном сообщении. Помню… ох, ты!

Под диваном картёжников тяжко ухнуло. Дверь-гармошка сложилась, затих мотор. Олег Вадимыч спрыгнул на асфальт, на пару с водителем подсветил фонариком, покачал головой и вернулся:

— Чудеса! Лопнули коренные листы в двух рессорах. Спокойно, товарищи! Я живу недалеко. Позвоню, пришлют машину.

— А электричка? — спросил Лёша.

— Первая в полшестого.

— Мне бы другу позвонить с машиной.

Механик кивнул:

— Пошли, на Передовой дом с московским номером.

— Я с вами! — улыбнулась Галя.

За белёсым щитом «Передовая текстильщица», на деревенской улочке, механик резко обернулся, камушки скрипнули под ногами:

— Недаром автобус сломался!

— Почему?

— Чтоб вас помирить.

— И бросить людей на дороге?

— Значит, это важней.

— Хорошо, мы помирились. Лёш? — тот в потёмках чуть кивнул.

— Можно ехать?

— Сложна механика чуда.

За чернильными окнами деревенского клуба танцевали мазурку лунные блики. Лёша глянул на ночной неуют, поёжился:

— Кругом пластмасса, нефть, электричество — а вы про чудо!

— Станут люди из пластмассы сплошь мечтатели, и на Марсе будут яблони трясти? Перед пластмассой не нужно отвечать. А перед близкими? Перед собой? Немножко предать. Чуток изменить. По телевизору не показали — значит, не было.

— В парткоме состоите?

— Ничуть! — Механик отмахнул калитку палисадника, та застряла в розовом кусте.

— Пришли. Зинаида Васильевна меня, небось, ждёт.

Взбежал по ступенькам, уверенно вдавил кнопку звонка. Щелкнул замок. Хозяйка — лет шестидесяти, высокая, худая, с редким обаянием старости — встретила в нарядной кофточке и фартуке, запачканном мукой.

— Зинаид, позвоню? Это — Галя, Алексей.

— Мужа моего Алексеем звали. Лёшей… Механик звонил, гости осматривались. Тусклая лампочка, разбитый плафон. Газовая колонка с черными сполохами от спичек. Посреди стола горка блинов. Лёша схватил телефонную трубку, нагретую ухом Олега Вадимыча. Поговорив, тяжко вздохнул:

— Вот незадача! Уехал рыбачить.

Зашипел блин, посаженный на сковородку. «Кому она ночью печет? — думал Лёша.»

— Стопка до потолка, а тесто, сколько ни возьми, растёт. Странная штука блины«.»

— Действительно, чего ночью печешь? — осведомился механик, Лёша вздрогнул.

— Угости. Или мне не полагается?

Осчастливленный блином, оттеснил хозяйку и зашептал с набитым ртом. Зинаида Васильевна отмахнулась, шутливо толкнула в грудь:

— Пусти, подгорит. Вы, ребята, правда, ночуйте. Всё веселей, живые в доме, — появилось засахаренное варенье в пластмассовых розетках, зашумел чайник.