Пугало

— Кушайте, я спальню приготовлю. Душ, туалет в коридоре.

Механик взял Галю под локоток и, щекоча дыханием, шепнул:

— Вы ведь не любите блинов? Нос-то сморщили! Поосторожней. Хозяйка — колдунья. Старая, а шальная, — и ушел.

В комнатке Галя дала волю нервам:

— Дорвался? Горелым маслом пахнешь… Иди в душ. Стой. Кто это — за окном?

Окно смотрело в освещенный луной запущенный огород. Странным гостем на одичавших угодьях стояло пугало. Нелепое, нескладное, в неопрятной кроличьей шапке, взъерошенное, как шишки чертополоха. Оно угнетало человекоподобием. Ветер трепал плащ. Вместо лица мешковина. Угольком — нос, глаза, рот до ушей. Пугало словно шагало навстречу, раскинув руки, сквозь нежданно созревшую июньскую ночь. По-детски страшно.

— Лёшка, оно в комнату не войдёт?

— Знаешь древний способ борьбы с кошмаром?

— Конечно! — и нырнули с головой под одеяло.

Торфяная гарь улеглась. От луны потянуло прохладой. Лезвием бритвы вспыхнул конёк на соседнем доме, ослепительной чернотой напитался огород. Теперь ничего не царапало глаз, не пугало человекоподобием. Хлопнула дверь. Хозяйка негромко, по-свойски, поздоровалась. Минутная тишина — такая, когда долго стоят, обнявшись.

— У кастрюли ручка отвалилась. Замок в двери на соплях. На базар иду, прошу соседку присмотреть.

— Починим… Кто у тебя? — голос суховатый, мужской.

— Москвичи, Олеговы друзья. Уедут утром. Не бойся.

— Я и не боюсь.

— Лёгкие шаги, будто птичьи, с деревянным скрипом подобрались к двери, отступили обратно.

— Спят. Опять блины затеяла?

— Не выдержала, тяжко без тебя. Жить не хочется. Забери, уведи отсюда. Кому нужна — старая, больная, без детей. Словно не баба, а камень пустой, сорняк у дороги. Забери… — Что ты, — хозяйка плакала, он успокаивал:

— Нельзя ведь. Пока нельзя. Попробуем еще разок.

Боясь глянуть в окно, Галя надвинула стоптанные шлёпанцы с полной ноги, накинула Лёшкину рубаху:

— Интересно, кто у неё? Если что, спрошу воды.

Из приоткрытой кухонной двери выбивалась полоска света, нежнее лунного. Рядом хозяйская спальня. На комоде с ажурным треугольником салфетки — фотография в картонном паспарту. Румяный сдобный мужчина в парусиновом костюме, горы, курорт. Распахнут шкаф с мужской одеждой. Галя проскользнула в ванную, оставила щелку и, оперевшись о чугунный умывальник, стала смотреть в полутёмную кухню.

Спиной к двери сидел мужчина. Под ветхим плащом угадывались тонкие руки-спички и удивительно прямая спина. Но неудельный плащ и рваная столетняя шапка вели себя уверенно и живо. Хозяйка приговаривала: «Красивый мой, родной»… Лицо сосредоточенно-счастливое, словно мыла ребёнка в детской ванне. Взяла тарелку блинов, тяжелую, неподъёмную. Расстегнула на сидящем плащ. Что делала, Галя не поняла, только пустая тарелка загремела об пол. Словно обряд. Странное тесто прибывало.

Тот поднял руку, обнял хозяйку. Рука обычная, но чересчур темна, будто пригорела. Ноздреватая, как спелый блин. Пальцы без ногтей. И тут он стал медленно поворачиваться к двери. Не веря, Галя смотрела на страшное, непохожее на лицо. Чтобы испугаться, надо понять. Чтобы понять — назвать по имени. Имя вертелось на языке, боясь вылиться в звуки. Потом поднялось из кадки с опарой и ухнуло совой — ПУГАЛО.

Нарисованный уставился на дверь. «Лёша»… — позвала хозяйка, и Гале на секунду представилось, что раздутый полумраком, тишиной шар из мешковины — её Лёша. Она бросилась в комнату, позабыв, что на кухне осталось лицо, присвоенное ночным кошмаром… Лёша похрапывал, накрывшись с головой. Галя боязливо присела на уголок кровати.

— Ты чего? — сонный, родной голос.

Страх накатил опять.

— Не поворачивайся, ладно?

— Угу.

— Я боюсь. Там, на кухне… Не знаю, померещилось.

— Угу.

В глазах стеклянно налились слёзы. Рывком стянула одеяло. Пальцы скользнули по влажной мешковине. Сажа, угольная грязь на ладони. Или роса из сада… Выскочила из дома. На востоке разгоралось небо. Гул самолёта, шум скорого поезда. Незапертый потолком мир рассеял страх. Присмотревшись, поняла, что сажи нет.

Вышла Зинаида Васильевна:

— Видела?

— Кто он?

— Давай на скамеечке посидим, — промокнула глаз кончиком цветастой косынки.

— Знаешь, как с ним хорошо раньше было? Жили, не ссорясь, плохого не знали. Только к старости замкнулись в скорлупках, пошли скандалы. Работал он в Звёздном городке. А в прошлом году погиб. Велели говорить, что провалился в торфяную яму, сгорел. Рядом «запретка», грибной бор, там это бывало. Сейчас активное солнце, жара страшная… А сгорел-то он в барокамере, её разрабатывал. Отдали одежду. Не знала, что делать. Гордость, наверно, не люблю сантиментов. Повесила на пугало. А на годины испекла блины. Он их страсть как любил, сам от блинов стал круглый.