Я не помню, когда это было. Мне кажется — очень давно. А, может, — всего вечности две-три назад.
Добавить в моё избранное
5 мин, 21 сек 15777
Но я помню, каким ты был тогда. Я помню, какой была я… Я была легче солнечного света, легче весеннего молодого ветерка, целующего по утрам холодную росу на листьях ранних цветов, легче улыбки… И ещё — я любила тебя. До приятного на вкус сладковатого безумия — жила каждым твоим мгновением, каждым взглядом… Ты был избалован моей любовью. Вальяжно, как кот, насыщался той нежностью, которой я тебя окружала, и — странно — тяготился моей лёгкостью… А я думала — ещё чуть-чуть — и я взлечу — как крошка-малиновка — легче лёгкого — настречу солнцу… И мне хотелось взять тебя за руку — и лететь к ласковому мягкому золоту вместе с тобой. Но стоило мне лишь тронуть тебя кончиками пальцев — и ты отступал на шаг, пряча глаза, боясь или стыдясь возможности полёта. И я, проклиная себя за эту свою наивность и детскость, оставалась на земле — с тобой, чтобы так же окружать тебя нежностью, как и раньше. Быть может, после таких моих попыток я улыбалась реже и не так тепло — но ты этого не замечал.
Мы жили с тобой в большом старом доме — в доме с памятью, с мохнатым серым мхом на каменных плитах, с камином по вечерам, с тёмной музыкальной комнатой, душно пахнущей завядшими розами, с пыльными бархатными портьерами, закрывавшими виды из окон… В доме, что стоял в заросшем диким плющом парке с множеством потайных уголков и крохотных полуразрушенных беседок, с прудом, похожим на упавшее на землю небо — с прудом, в который я так любила смотреться в те редкие минуты, когда мы стобой стояли рядом на его берегу. А ты говорил, что отражение в нём слишком тёмное, нездешнее — и никогда не замечал солнечного света, что играл на листьях кувшинок и бежал, как шаловливый котёнок по самой поверхностьи наших отражений. Я могла смотреть в эти тёмные воды долго — но ты говорил, что уже поздно и пора спать.
А ты говорил… что я слишком лёгкая — и наряжал меня в пыльный тяжёлый бархат. Ты говорил, что мечты о полёте — пустое — и небрежно надевал мне на ноги кожаные туфли — они жали и натирали до крови — но я носила их ради тебя — и старалась быть счастливой. Я так старалась — а ты даже не замечал этого, будто все мои старания были естественны.
А потом… Помнишь тот вечер — вечер, когда полная луна пролилась даже сквозь пыль портьер — и холодно окатила своим мертвенным светом не только наш дом — но и твоё сердце? Скажи — что случилось с тобой тогда? Я перестала для тебя сиять — даже совсем немного? Прости — я так старалась… Ты сам надел на меня маску лисицы, милый.
В синей бархатной коробке, с вышитой бисером и нефритом крышкой — она лежала, украшенная мехом и серебром — и казалась такой лёгкой — как будто сотканной из воздуха. Ты принёс её, сказав, что это — подарок твоего друга (но у тебя никогда не было друзей — тебе всегда хватало самого себя) — и я сразу поняла, что это не простая маска. Ты хотел узнать какую-то тайну — и, наверное, это желание твоё было таким сильным, что и меня тебе было не жаль. А я так старалась сделать тебя счастливым, милый… Мне было страшно — и я коснулась маски лишь кончиками пальцев. Лёгкая прохлада протекла и в моё сердце — а в твоих глазах я видела бесстрастную полную луну — и ни капли тебя. Тогда я надела её — и взгляд твой изменился — ты сразу велел снять маску и положить в коробку, на синий бархат. Я знаю, почему этого захотел. Когда я надела её — стала легче лёгкого… Легче солнечного света — несмотря на тяжёлый бархат и кожаные туфли, испачканные моей кровью. Легче холодной луны за окном, занавешенным пыльными шторами… С тех пор всё изменилось. Лёгкость, которой ты так боялся, манила меня — и я крала её — по крупинкам, по секундам, по каплям света, не в силах сдежать себя, оставляя тебе себя лишь частично.
Я была с тобой — днём — окружая тебя нежностью, но ночью мне хотелось полёта — и я снова надевала маску. Только тянуло меня теперь к луне — и я становилась легче её серебра… Скажи, милый, почему мне приходилось надевать маску, чтобы становиться собой? Почему приходилось прятать себя от тебя — того, с кем я должна была быть искренней?
Наверное, потому, не смея разрывать себя на оборотня — бывшего собой лишь ночью — я медленно исчезала из твоего мира, в котором есть солнце и старый пруд, и тяжёлые пыльные шторы на окнах, из которых ничего не видно… Но — скажи — а ты заметил, что меня больше нет рядом, милый?
В моём мире — под светом луны — все носят маски. И все — легче лёгкого. Ты потерял меня, потому что быть другой мне стало просто невыносимо. Ты сам надел на меня маску лисицы — и кончики моих пальцев до сих пор пронизывает лёд памяти. Теперь ты не замечаешь меня днём — под маской я, как и другие создания ночи, невидима — и боишься по ночам, когда случайно замечаешь в зеркале моё отражение. Или отражение того, кто теперь рядом со мной — я счастлива, что могу взять его за руку — и он может идти со мной по лунному свету, не боясь упасть — он так же верит в лёгкость, как и я сама. Мои дети…
Мы жили с тобой в большом старом доме — в доме с памятью, с мохнатым серым мхом на каменных плитах, с камином по вечерам, с тёмной музыкальной комнатой, душно пахнущей завядшими розами, с пыльными бархатными портьерами, закрывавшими виды из окон… В доме, что стоял в заросшем диким плющом парке с множеством потайных уголков и крохотных полуразрушенных беседок, с прудом, похожим на упавшее на землю небо — с прудом, в который я так любила смотреться в те редкие минуты, когда мы стобой стояли рядом на его берегу. А ты говорил, что отражение в нём слишком тёмное, нездешнее — и никогда не замечал солнечного света, что играл на листьях кувшинок и бежал, как шаловливый котёнок по самой поверхностьи наших отражений. Я могла смотреть в эти тёмные воды долго — но ты говорил, что уже поздно и пора спать.
А ты говорил… что я слишком лёгкая — и наряжал меня в пыльный тяжёлый бархат. Ты говорил, что мечты о полёте — пустое — и небрежно надевал мне на ноги кожаные туфли — они жали и натирали до крови — но я носила их ради тебя — и старалась быть счастливой. Я так старалась — а ты даже не замечал этого, будто все мои старания были естественны.
А потом… Помнишь тот вечер — вечер, когда полная луна пролилась даже сквозь пыль портьер — и холодно окатила своим мертвенным светом не только наш дом — но и твоё сердце? Скажи — что случилось с тобой тогда? Я перестала для тебя сиять — даже совсем немного? Прости — я так старалась… Ты сам надел на меня маску лисицы, милый.
В синей бархатной коробке, с вышитой бисером и нефритом крышкой — она лежала, украшенная мехом и серебром — и казалась такой лёгкой — как будто сотканной из воздуха. Ты принёс её, сказав, что это — подарок твоего друга (но у тебя никогда не было друзей — тебе всегда хватало самого себя) — и я сразу поняла, что это не простая маска. Ты хотел узнать какую-то тайну — и, наверное, это желание твоё было таким сильным, что и меня тебе было не жаль. А я так старалась сделать тебя счастливым, милый… Мне было страшно — и я коснулась маски лишь кончиками пальцев. Лёгкая прохлада протекла и в моё сердце — а в твоих глазах я видела бесстрастную полную луну — и ни капли тебя. Тогда я надела её — и взгляд твой изменился — ты сразу велел снять маску и положить в коробку, на синий бархат. Я знаю, почему этого захотел. Когда я надела её — стала легче лёгкого… Легче солнечного света — несмотря на тяжёлый бархат и кожаные туфли, испачканные моей кровью. Легче холодной луны за окном, занавешенным пыльными шторами… С тех пор всё изменилось. Лёгкость, которой ты так боялся, манила меня — и я крала её — по крупинкам, по секундам, по каплям света, не в силах сдежать себя, оставляя тебе себя лишь частично.
Я была с тобой — днём — окружая тебя нежностью, но ночью мне хотелось полёта — и я снова надевала маску. Только тянуло меня теперь к луне — и я становилась легче её серебра… Скажи, милый, почему мне приходилось надевать маску, чтобы становиться собой? Почему приходилось прятать себя от тебя — того, с кем я должна была быть искренней?
Наверное, потому, не смея разрывать себя на оборотня — бывшего собой лишь ночью — я медленно исчезала из твоего мира, в котором есть солнце и старый пруд, и тяжёлые пыльные шторы на окнах, из которых ничего не видно… Но — скажи — а ты заметил, что меня больше нет рядом, милый?
В моём мире — под светом луны — все носят маски. И все — легче лёгкого. Ты потерял меня, потому что быть другой мне стало просто невыносимо. Ты сам надел на меня маску лисицы — и кончики моих пальцев до сих пор пронизывает лёд памяти. Теперь ты не замечаешь меня днём — под маской я, как и другие создания ночи, невидима — и боишься по ночам, когда случайно замечаешь в зеркале моё отражение. Или отражение того, кто теперь рядом со мной — я счастлива, что могу взять его за руку — и он может идти со мной по лунному свету, не боясь упасть — он так же верит в лёгкость, как и я сама. Мои дети…
Страница 1 из 2
