За зеркалом

Я был измучен, оскорблен и разочарован. Мне стало окончательно ясно, что судьба моя не сложилась и теперь уже не сложится никогда.

Жизнь представлялась мне в виде пирамиды, по гладким холодным стенкам которой карабкались вверх, скользя, пихаясь и откусывая друг другу лапки, миллиарды козявок. Чем выше взбиралась козявка, тем стремительней оказывалось ее падение вниз. У подножия пирамиды, где среди фекалий и гниющих откусанных лапок велась неустанная борьба за миллиметры чистого пространства и молекулы свежего воздуха, также не наблюдалось ни покоя, ни равновесия.

И я, против своей воли, был одной из этих козявок. Потеряв все силы и стимулы к борьбе, я медленно, но неуклонно сползал вниз по пирамиде жизни.

А еще жизнь казалась мне похожей на бурную и порожистую реку, которую зачем-то требовалось проплыть от устью к истокам.

Дома я не построил, сына не воспитал, дерева не вырастил. Друзей и любимой женщины у меня не было, а с сегодняшнего дня я лишился работы и уважения коллег.

В такой ситуации обычно стреляются или уходят в монастырь.

Для начала, я решил в первый раз в жизни напиться.

Запах и вкус алкоголя всегда вызывали у меня отвращение. Но непочатая бутылка водки в холодильнике имелась — «на всякий случай», для гостей.

Впрочем, гостей-то у меня отродясь не бывало.

Водку положено пить гранеными стаканами, но сойдет и большой бокал. Я наполнил его прозрачной, остро пахнущей жидкостью… Чокнуться, что ли? Но с кем?

Я подошел к большому, слегка потускневшему старинному зеркалу, оставшемуся от деда с бабкой… Приблизил бокал к стеклу… — Ну, что ж, — согласилось мое Отражение.

— Давай, выпьем!

Я отпрянул, разлил водку и, кажется, даже вскрикнул.

— Да не пугайся ты так, — поморщилось Отражение.

— Я тебя не укушу.

— Кто ты? — просипели мои голосовые связки.

— Разве не узнал? — ухмыльнулось Отражение.

— Я — это ты.

— Но как… Но почему… Разве так бывает?

— Обычно — нет. Но сейчас очень подходящий момент, чтобы забыть про законы здравого смысла и явить миру одно из редчайших исключений… Которые, как известно, не только не опровергают, но и подтверждают сложившиеся закономерности и правила.

Я не сразу справился со своими нервами и голосовыми связками. Помог глоток жгучей водки, оставшийся на дне бокала.

— Чего ты хочешь? — спросил я гораздо более твердым голосом.

Отражение знакомым движением почесало кончик носа. Я тоже.

— Ты дискредитировал себя, — сказало оно.

— Я хочу поменяться с тобой местами.

Я долго не мог принять решение. Весь вечер ходил по комнате, то садился в кресло, то смотрел в темное дождливое окно.

Что я теряю? Огромный, суетный и враждебный мне мир. Частично лишусь также свободы воли — в те моменты, когда мое бывшее Отражение решит двигаться перед зеркалом, я буду вынужден копировать его движения.

В остальное время, пока оно будет находиться вне комнаты, я окажусь предоставлен сам себе. Масса свободного времени. Никаких забот. Покой.

Огромная библиотека, оставшаяся от деда с бабкой.

— Но ты же будешь писать левой рукой, — вспомнил я.

— Тебя в момент разоблачат.

— Это мои проблемы, верно? — подмигнуло Отражение.

— По-прежнему жду твоего ответа.

— Мой ответ будет… Я собираюсь сказать, что… В общем — «да».

Мое положение в Зазеркалье оказалось даже более приятным и комфортным, чем я заранее предполагал. Мы с моим бывшим Отражением просыпались одновременно, застилали постель, делали зарядку… Да-да, возобновили махание гантелями, которое я забросил лет пять назад! Потом мое бывшее Отражение — я дал ему имя Линад, потому что это звукосочетание было анаграммой моего собственного имени — завтракало на кухне и уходило из дома. Кажется, Линад вновь устроился на какую-то на работу.

Забавно, но меня перестали донимать физиологические потребности. Если Линад перед зеркалом принимался есть яблоко, то и я с удовольствием вонзал свои зубы в сочный плод. В остальное же время я не испытывал никакого голода.

В моменты, когда Линад покидал комнату, мне приходилось копировать его траекторию, переступать некую незримую черту и оказываться в пространстве, невидимом из зеркала. Линад выходил в коридор, на кухню, в ванную, на улицу — а я оказывался в серой бесплотной мгле, где не существовало ни верха, ни низа, ни тепла, ни холода. Но обернувшись, я всегда видел яркий кусочек комнаты, висящий в пустоте, и если Линад покидал поле зрения зеркала надолго, я легко и просто возвращался в свой уютный мирок, заваливался на кушетку и — читал.

Почему ранее мир был так жесток и безжалостен ко мне? Я долго пытался найти ответ в напечатанных задом-наперед книгах.

Некоторые персонажи просто не замечали неуютности мира.