За зеркалом

Герои Олдриджа, Хемингуэя, Джека Лондона, Ремарка легко и непринужденно плыли на своих стремительных каноэ по реке жизни против ее течения, искусно лавируя между мелями и рифами, а если и натыкались на них, то не горевали и воспринимали случившееся как должное. Неудачи, боль и, кажется, сама смерть просто не поспевали за этими людьми. Я так не мог.

Встречались и другие персонажи. Книги Льва Толстого и Достоевского часто служили обиталищем неловких, топчущихся на одном месте, невыносимо страдающих от ударов судьбы… язык не поворачивался называть их «героями».

Как же они были мне близки! Повинующийся воле авторов сюжет приводил лодки этих персонажей либо в тихую заводь, либо к гибели.

Я тоже, кажется, нашел свою заводь. И был доволен этим. Но все же… присутствовало в моем положении что-то ненастоящее, суррогатное. Мне начинало не хватать обычных человеческих радостей — глотка свежего морозного воздуха, например… ощущения солнечного луча, ползущего по коже… Иногда, правда, мое Отражение открывало в комнате форточку.

Текли дни, складываясь в недели и месяцы. Однажды Линад привел девушку.

Она вошла, — и к нему и ко мне одновременно! — и тут же принялась раздеваться. Девушка была совсем молоденькая, сильно загоревшая и густо накрашенная. От нее пахло какой-то горькой парфюмерией, табаком, пивом и переперченными котлетами. Оголившись, девушка развратно улыбнулась мне ярко — красным ртом и легла на кушетку.

В этот момент Линад набросил на зеркало какую-то тряпку.

Пожав плечами, я снял с полки «Камасутру».

— Ты зол на меня? — спросил Линад наутро. Растрепанный и расслабленный, он стоял перед зеркалом и рассматривал прыщ на щеке. Я не ответил. Меня ждали Евангелие и перевод Корана.

Вечером того же дня Линад вошел в комнату, одетый в новый, незнакомый и, видимо, дорогой костюм. По неуверенным движениям, которые мне пришлось в точности воспроизвести, я понял, что он пьян.

— Смотри, — похвасталось мое бывшее Отражение и бросило на журнальный столик пачку денег. Всю ночь и весь следующий день этот бумажный брусок там и пролежал. Разумеется, когда Линад ушел на работу, я пересчитал деньги - пачка содержала примерно мою полугодовую зарплату на прежней работе.

Мое бывшее Отражение все меньше и меньше напоминало меня. Странно, думал я, ведь оно — это я, а я — это оно. Линад ведь тоже годами безвылазно сидел в комнате с книгами. Что он читал? Почему его характер так разительно не похож на мой? Почему он так легко и быстро достигает того, что было в принципе недоступно для меня, его настоящего прообраза?

Через несколько недель в комнате опять появилась женщина. Она была маленькая, желтоволосая и флегматичная, ее звали Валентина. Линад больше не занавешивал зеркало, и я, наконец-то, познал сладость недоступных ранее удовольствий.

Но с появлением Валентины я почти потерял возможность проводить время в комнате, с моими книгами. Я торчал в серой пустоте и с неприязнью наблюдал, как Валентина круглыми днями, включив телевизор на полную громкость, валялась на неприбранной кровати, курила, листала какие-то глянцевые журналы, разглядывала свои задранные на ковер белые голые ноги с перламутровым педикюром.

Валентина прожила с Линадом и со мной месяца два, потом внезапно исчезла и больше не появлялась. Я вздохнул с облегчением.

А время шло. Линад все чаще не приходил домой ночевать. Когда же он появлялся, я с горечью наблюдал изменения во внешности, которые с ним и со мной происходили: поседели виски, выросли мешки под глазами, на нижней челюсти появились две золотых коронки. Почти всегда от Линада пахло спиртным. Курил же он теперь, заставляя и меня вдыхать горький дым из бумажных трубочек, практически непрерывно.

Зато в комнате появился огромный и дорогой музыкальный центр. Линад сменил ковры и палас, купил новые кресла. Кажется, его начинали раздражать огромные темные шкафы с книгами. Когда он, прищурившись, глядел н них, у меня екало сердце. Впрочем, может быть, он просто собирался взять какую-нибудь книгу?

Случилось как-то, что Линад исчез и отсутствовал более недели. Явился он вечером в воскресенье, вдрызг пьяный, упал мордой в пол и проспал до следующего полудня. Мое разбитое лицо болело несколько дней.

Я все реже и реже видел свое бывшее Отражение. Признаюсь, я иногда даже тосковал по нему. Книги больше не занимали меня. В них был описан чужой, недоступный более для меня мир. Читывал я и книги, которые вообще отрицали существование этого мира — и в них я находил не ответы на свои вопросы, но одну лишь пугающую меня пустоту.

Я понял. Любая книга служила всего лишь зеркалом человеческой души. Не стоило вопрошать, о чем та или иная книга; она всегда была о самом читателе.

А я себя, кажется, давным-давно уже потерял.