В первый день он сбил все половики в комнате, в спальне, в прихожей и на кухне. Превратив палас в бесформенный курган складок, он победно взгромоздился на вершине и задремал. Избиение половиков продолжалось до самого вечера. Иногда он бежал на кухню и тыкался в пустые бесполезные миски.
Добавить в моё избранное
5 мин, 24 сек 8524
Ночью он прокрался в спальню. Постель была непривычно, неприятно холодной и до самого утра он пытался согреться, тщетно.
Во второй день он исследовал кухню. Он забирался в шкафчики и полочки. Никто не крикнул, не прогнал, не взял на руки. Скрипели дверцы, громыхали коробки. Баночки и бутылки, давно пустые, но зачем-то сохранившие остатки запахов — петрушки, лаврового листа, корицы, — со звоном летели на пол и тут же испуганно замолкали: звенеть в этой ледяной тишине было невозможно.
Уже все, что только можно было найти, открыть и выпотрошить, прибавить к растущей посередине кухни горе, он нашел, опрокинул и вывалил, когда, наконец, среди пустых коробок, не до конца растерявших запах дешевого чая, из разодранного когтями ситцевого мешочка послышался оглушительный, визжащий детством, теплом и солнцем запах.
От его безысходной резкости он убежал в комнату и забился под диван. Там и уснул. В спальню он решил больше не ходить.
Вилки и ложки, бурые алюминиевые тарелки, крохотные кастрюльки, баночки, в которых уже несколько месяцев не было пряностей (кончились), бутылочки, воняющие уксусом и горьким подсолнечным маслом (иссякло), опрокинутая солонка разметала содержимое (к несчастью), сахарница с присохшими к стенкам пожелтевшими отёками (без сахара), — дурман апельсиновых корок стерилизовал кухню.
В третий день он забрался в шкаф с одеждой. Замки были сломаны и дверцы, которые держались лишь заплатами клейкой ленты, открылись легко. Платки и ветхие платья, сарафаны медленно опускались на пол. Упругие комки заштопанных носков, толстые старые штаны, пестрые кофты и редкие прожилки нижнего белья — все было выдернуто из пыльных недр. Аккуратно уложенные семейные трусы, солдатскую форму и старый свитер ее давно ушедшего на тот свет мужа, он оставил нетронутыми. Как и мужские рубахи. Плащ сопротивлялся дольше всех, но в конце сдался и он, рухнул вместе с плечиками.
Наваленные поверх кургана половиков одежда, наволочки, простыни, платки — старое, полинялое, видавшее виды тряпье немного отогрело комнату, по которой уже начала расползаться ледяная безысходность спальни.
Он закутался в ее любимый теплый плед и свернулся калачиком.
В четвертый день он обнюхал все швы между полом и стенами. Он сдернул шторы и нашел стену, на которой было нарисовано небо, ветки дерева и провода. До самого вечера он смотрел в окно.
Вечером, когда из окна на пол пролился свет фонаря, он обнаружил, что в доме — не один. За ним по пятам бегала тень. Он играл с тенью, но поймать ее не удалось. В конце концов, он понял, что тень — это тень, и перестал обращать на нее внимание. Разочарованный и уставший, уснул.
В пятый день в стене, которая зовется Зеркалом, он обнаружил другого. Он выгнул спину и распушил хвост. Обнюхать другого не удалось, но тот звал. Наверное, они живут с той стороны стен.
Он весь день говорил с другим, который с той стороны. Другой звал. Он понял, что нужно искать дорогу.
В шестой и седьмой дни он считал стены в доме. Тонкую картонную перегородку между комнатой и спальней можно было не считать, а в спальне было слишком холодно. Итого: стена и еще две половины стены, в одной из них — зеркало с другим. Другой по-прежнему где-то там, с той стороны.
В прихожей были еще три стены, изуродованные щелями дверных проемов — одна щель в комнату, другая — на кухню. Дверь в ванную была заперта, а еще одна дверь, из-за которой иногда доносились звуки (шорохи, шаги, разговоры) — не открывалась. Он разодрал ее в клочья, но она все равно не открылась. Еще три половины стены.
Стены на кухне принадлежали запаху.
Итого: одна стена и пять половин.
Весь восьмой день он царапал стены: все семь половин. Он бросался на них, пытаясь прорваться, попасть внутрь или оказаться за ними. Обои висели лохмотьями. Краска крошилась и летела повсюду, заставляя его чихать и фыркать. На желтой, некогда лакированной, а теперь истертой площади деревянного шкафа его когти оставляли борозды, бледные, будто пропаханные, криво исчерчивающие дерево иероглифами гнева, бессилия. Если бы кто-то умел понимать эту вязь, то, верно, прочитал бы целую летопись на стенах, дверях и шкафах квартиры.
Он даже попытался пройти в стены на кухне, хотя запах гнал его. Стены не поддавались. Другой в зеркале по-прежнему звал. Глупый! Лучше б помог!
Перед самой зарей он проснулся. Он понял, как попасть в стену. Он прошел на кухню и простился с резким запахом. Он прошел в ледяную спальню и коснулся мокрым носом холодного лба.
Он выскочил в комнату — шерсть дыбом, глаза горят, усы и брови распушены, хвост вздернут. Он рванул что есть сил, побежал и вдруг прыгнул. Он исчез, растворился перед самой стеной. В пустом доме остался только холод спальни и запах апельсиновых корок на кухне.
Когда его плоть просочилась сквозь штукатурку и камень, он вдруг почувствовал, что холод, кусавший его все это время, пронизывавший, сковывающий тяжестью, отпустил.
Во второй день он исследовал кухню. Он забирался в шкафчики и полочки. Никто не крикнул, не прогнал, не взял на руки. Скрипели дверцы, громыхали коробки. Баночки и бутылки, давно пустые, но зачем-то сохранившие остатки запахов — петрушки, лаврового листа, корицы, — со звоном летели на пол и тут же испуганно замолкали: звенеть в этой ледяной тишине было невозможно.
Уже все, что только можно было найти, открыть и выпотрошить, прибавить к растущей посередине кухни горе, он нашел, опрокинул и вывалил, когда, наконец, среди пустых коробок, не до конца растерявших запах дешевого чая, из разодранного когтями ситцевого мешочка послышался оглушительный, визжащий детством, теплом и солнцем запах.
От его безысходной резкости он убежал в комнату и забился под диван. Там и уснул. В спальню он решил больше не ходить.
Вилки и ложки, бурые алюминиевые тарелки, крохотные кастрюльки, баночки, в которых уже несколько месяцев не было пряностей (кончились), бутылочки, воняющие уксусом и горьким подсолнечным маслом (иссякло), опрокинутая солонка разметала содержимое (к несчастью), сахарница с присохшими к стенкам пожелтевшими отёками (без сахара), — дурман апельсиновых корок стерилизовал кухню.
В третий день он забрался в шкаф с одеждой. Замки были сломаны и дверцы, которые держались лишь заплатами клейкой ленты, открылись легко. Платки и ветхие платья, сарафаны медленно опускались на пол. Упругие комки заштопанных носков, толстые старые штаны, пестрые кофты и редкие прожилки нижнего белья — все было выдернуто из пыльных недр. Аккуратно уложенные семейные трусы, солдатскую форму и старый свитер ее давно ушедшего на тот свет мужа, он оставил нетронутыми. Как и мужские рубахи. Плащ сопротивлялся дольше всех, но в конце сдался и он, рухнул вместе с плечиками.
Наваленные поверх кургана половиков одежда, наволочки, простыни, платки — старое, полинялое, видавшее виды тряпье немного отогрело комнату, по которой уже начала расползаться ледяная безысходность спальни.
Он закутался в ее любимый теплый плед и свернулся калачиком.
В четвертый день он обнюхал все швы между полом и стенами. Он сдернул шторы и нашел стену, на которой было нарисовано небо, ветки дерева и провода. До самого вечера он смотрел в окно.
Вечером, когда из окна на пол пролился свет фонаря, он обнаружил, что в доме — не один. За ним по пятам бегала тень. Он играл с тенью, но поймать ее не удалось. В конце концов, он понял, что тень — это тень, и перестал обращать на нее внимание. Разочарованный и уставший, уснул.
В пятый день в стене, которая зовется Зеркалом, он обнаружил другого. Он выгнул спину и распушил хвост. Обнюхать другого не удалось, но тот звал. Наверное, они живут с той стороны стен.
Он весь день говорил с другим, который с той стороны. Другой звал. Он понял, что нужно искать дорогу.
В шестой и седьмой дни он считал стены в доме. Тонкую картонную перегородку между комнатой и спальней можно было не считать, а в спальне было слишком холодно. Итого: стена и еще две половины стены, в одной из них — зеркало с другим. Другой по-прежнему где-то там, с той стороны.
В прихожей были еще три стены, изуродованные щелями дверных проемов — одна щель в комнату, другая — на кухню. Дверь в ванную была заперта, а еще одна дверь, из-за которой иногда доносились звуки (шорохи, шаги, разговоры) — не открывалась. Он разодрал ее в клочья, но она все равно не открылась. Еще три половины стены.
Стены на кухне принадлежали запаху.
Итого: одна стена и пять половин.
Весь восьмой день он царапал стены: все семь половин. Он бросался на них, пытаясь прорваться, попасть внутрь или оказаться за ними. Обои висели лохмотьями. Краска крошилась и летела повсюду, заставляя его чихать и фыркать. На желтой, некогда лакированной, а теперь истертой площади деревянного шкафа его когти оставляли борозды, бледные, будто пропаханные, криво исчерчивающие дерево иероглифами гнева, бессилия. Если бы кто-то умел понимать эту вязь, то, верно, прочитал бы целую летопись на стенах, дверях и шкафах квартиры.
Он даже попытался пройти в стены на кухне, хотя запах гнал его. Стены не поддавались. Другой в зеркале по-прежнему звал. Глупый! Лучше б помог!
Перед самой зарей он проснулся. Он понял, как попасть в стену. Он прошел на кухню и простился с резким запахом. Он прошел в ледяную спальню и коснулся мокрым носом холодного лба.
Он выскочил в комнату — шерсть дыбом, глаза горят, усы и брови распушены, хвост вздернут. Он рванул что есть сил, побежал и вдруг прыгнул. Он исчез, растворился перед самой стеной. В пустом доме остался только холод спальни и запах апельсиновых корок на кухне.
Когда его плоть просочилась сквозь штукатурку и камень, он вдруг почувствовал, что холод, кусавший его все это время, пронизывавший, сковывающий тяжестью, отпустил.
Страница 1 из 2
