В первый день он сбил все половики в комнате, в спальне, в прихожей и на кухне. Превратив палас в бесформенный курган складок, он победно взгромоздился на вершине и задремал. Избиение половиков продолжалось до самого вечера. Иногда он бежал на кухню и тыкался в пустые бесполезные миски.
Добавить в моё избранное
5 мин, 24 сек 8525
Стало тепло и внезапно очень-очень ярко. Он зажмурился… больше всего сейчас хотелось, чтобы кто-то почесал шею. И чтобы не открывать глаза.
Через неделю после похорон еще можно было услышать, как перешептываются в подъезде сердобольные соседки, собиравшие деньги покойнице.
— … А Катерина-то, пролежала, почитай, две недели, пока мы в милицию не обратились. Вскрыли квартиру — бардак в доме. Никогда у нее такого не было. А сама лежит за стенкой, тихая, спокойная. А холодна-то… — Может, замерзла? Морозы-то какие!
— Кто ж знает?! Батареи засорились, конечно, без мужа, но не ледяные, да и плита газовая… ах, батюшки, на кухню-то зашли — а там все на полу, все-все: банки, коробки, тарелки и запах… такой свежий стоит. Апельсины. У нее холодильник — пустой, отключен. Дома даже корки хлебной не сыскать. Все копейки считала, спитые чайные пакетики брала у нас, да вон у Надьки еще из семьдесят второй, — откуда апельсины? А бардак-то, бардак везде. У Катерины всегда порядок был, а тут — будто нечистая прошлась… — А что милиция?
— Говорят, кошка.
— У нее кошка была?
— Не было. Завести-то очень хотела, да боялась грех на душу взять. И кормить-то ее чем? — говорила, — и помру, мол, кто за нею ухаживать станет? Не заводила потому.
— А миски на кухне были? Я слышала, на кухне миски стояли.
— Так они всегда стояли. Я же говорю: хотела она кота завести, дескать, вместе теплее, даже имя придумала — Василек. Вот у нее и мисочки, и коробка с газетами стояли. Она даже сама с собой говорить начинала: 'Здравствуй, Василек… ', 'пойдем гулять, Василек… ', а то и мурлыкнет под нос… — Может быть, была кошка? Разгромила все, да в окно выпрыгнула?
— Не было. И окна были закрыты. А в квартире — стены, двери когтями расцарапаны, разодрано все, ужас… — Ну… Может, она взяла какую дикую, да не управилась. Выгнала. А в ночь-то и померла.
— Ой, не знаю! Вон, Вера, говорит, — точно нечистая, раз и когти кошачьи на стенах.
— Типун тебе на язык, Любовь Васильевна! Наговоришь… Тихая она была, это да. К тебе вон хоть дети с внуками приходят, всё не одна. А она — одинешенька в четырех стенах.
Через неделю после похорон еще можно было услышать, как перешептываются в подъезде сердобольные соседки, собиравшие деньги покойнице.
— … А Катерина-то, пролежала, почитай, две недели, пока мы в милицию не обратились. Вскрыли квартиру — бардак в доме. Никогда у нее такого не было. А сама лежит за стенкой, тихая, спокойная. А холодна-то… — Может, замерзла? Морозы-то какие!
— Кто ж знает?! Батареи засорились, конечно, без мужа, но не ледяные, да и плита газовая… ах, батюшки, на кухню-то зашли — а там все на полу, все-все: банки, коробки, тарелки и запах… такой свежий стоит. Апельсины. У нее холодильник — пустой, отключен. Дома даже корки хлебной не сыскать. Все копейки считала, спитые чайные пакетики брала у нас, да вон у Надьки еще из семьдесят второй, — откуда апельсины? А бардак-то, бардак везде. У Катерины всегда порядок был, а тут — будто нечистая прошлась… — А что милиция?
— Говорят, кошка.
— У нее кошка была?
— Не было. Завести-то очень хотела, да боялась грех на душу взять. И кормить-то ее чем? — говорила, — и помру, мол, кто за нею ухаживать станет? Не заводила потому.
— А миски на кухне были? Я слышала, на кухне миски стояли.
— Так они всегда стояли. Я же говорю: хотела она кота завести, дескать, вместе теплее, даже имя придумала — Василек. Вот у нее и мисочки, и коробка с газетами стояли. Она даже сама с собой говорить начинала: 'Здравствуй, Василек… ', 'пойдем гулять, Василек… ', а то и мурлыкнет под нос… — Может быть, была кошка? Разгромила все, да в окно выпрыгнула?
— Не было. И окна были закрыты. А в квартире — стены, двери когтями расцарапаны, разодрано все, ужас… — Ну… Может, она взяла какую дикую, да не управилась. Выгнала. А в ночь-то и померла.
— Ой, не знаю! Вон, Вера, говорит, — точно нечистая, раз и когти кошачьи на стенах.
— Типун тебе на язык, Любовь Васильевна! Наговоришь… Тихая она была, это да. К тебе вон хоть дети с внуками приходят, всё не одна. А она — одинешенька в четырех стенах.
Страница 2 из 2
