Нельзя спать днем. Нельзя раздвигать шторы. Нельзя носить белую одежду. Иначе придет он.
Добавить в моё избранное
8 мин, 45 сек 12738
Небо. Вся моя жизнь — битва с небом. Последние друзья, которые видели мое лицо, шутили, что я превращаюсь в вампира. Это чушь. Вампиры не боятся света. Они живут в нем. Они подкрадываются к тебе в теплых лучах дневной звезды и кусают прямо в сердце.
Как пуля.
Это началось три года назад.
Я живу на окраине Москвы, далеко-далеко за кольцом. Тогда я ходила в литературный кружок. Только не подумайте, что это рассказ — это действительно моя история. Моя мама смотрит телевизор и всего боится. Тогда был первый год, когда я ездила в центр одна. Забытая дорога — ведь больше я не выхожу из дома. Чтобы добраться до метро, нужно сесть на семьсот седьмой автобус и ехать, ехать, ехать. Долгий час, или два, если автобус стоит в пробках.
Мой новый друг научил меня, что цифра 7 означает смерть, а 0 означает вход. Если на номере автобуса написано 707, это значит, что он отлично подходит для того, чтобы перебраться в другой мир посредством смерти. Этот автобус идет через район Солнцево по широкой дороге, мимо озер, за которыми стоят гигантские белые новостройки.
Была ранняя весна. Озера еще покрыты льдом. Огромные белые зеркала. Их центр очищали, чтобы играть в хоккей, а по краю шла трасса для картинга. Мир, охваченный светом молодого солнца. Искрящийся наст и сверкающие стекла новостроек. Небо — чистый голубой экран. Почки на ивах. Все слилось.
И вдруг в этой белизне прозвучал выстрел. Тихий и далекий, будто голос из-под подушки. Что-то блеснуло на крыше самого дальнего из домов. Маленькая точка, но яркая-яркая, как фары-отражатели на велосипедах. Я прищурилась, чтобы понять, что это такое, и в ту же секунду увидела пулю. Маленький желтый цилиндр. Она летела на меня сквозь вибрирующий воздух. Я пригнулась, и снаряд, разбрасывая осколки оконного стекла, ударил в лоб парню — бедняга стоял у меня за спиной. Упав на сверкающие осколки, я обернулась, чтобы увидеть, как убитый медленно падает. Пульсирующий черный поток стекал у него по лбу, а губы неслышно шептали последние слова. Я заплакала и закричала, а когда пришла в себя, ничего не было: ни крови, ни стекла, — но весь автобус, даже водитель, смотрел на меня. Мне стало ужасно стыдно, и я выскочила на следующей остановке.
Через неделю я поехала снова. И снова в меня стреляли. Потом поехала снова. И снова увидела блеск. Не дожидаясь пули, я рухнула в проход между сидениями.
Охотник менял крыши. Охотник промахивался, но не отступал. Теперь при моем появлении в семьсот седьмом на меня показывали пальцем, и я перестала ездить в литературный кружок.
Мне всего шестнадцать лет, но я успела потерять почти все. Почти все, что бывает у людей. Я потеряла время — время нормальной жизни, время дня. Я потеряла белый свет. Потеряла солнце. Потеряла друзей.
Мое отчуждение и одиночество приходили постепенно — так же, как сам Охотник. Он шел ко мне из Солнцево — наверное, это место со светлым именем было ему ближе, чем крыши Ново-Переделкино, но он пришел и сюда. Я могла сказать: это лишь видения, его нет. Я могла сдаться и просто посмотреть, что будет, когда пуля пройдет сквозь мое тело. Но я хотела жить.
Я перестала гулять, потом перестала выходить из дома по делу. Я бросила школу. Мама ругалась, потом уговаривала, потом плакала. Теперь она пытается оформить меня на заочное обучение. Пока не получилось, ведь я должна сдавать все экзамены дома, а я не дочь миллионера и не инвалид.
Я живу на третьем этаже. Напротив дома — поле. Это поле — уже не Москва. За ним стоит поселок Григорьевка, за поселком лес, за лесом пансион для престарелых, а у пансиона есть своя ТЭЦ, а у ТЭЦ пансиона есть труба. Большая красная труба, сложенная из бетонных колец. Ночью на ее макушке, как жуткие глаза монстра, горят два красных огня. До трубы Охотник добирался долго, почти полгода. Когда я увидела, как на ее вершине вспыхивает блестящий глаз его прицела, я задвинула шторы.
Навсегда.
Мне всего шестнадцать, но у меня уже есть то, чего нет у большинства людей. Моя кожа побледнела. Я стала много читать. Мои бывшие одноклассники два месяца назад закончили девятый класс. Они больше не ходят ко мне в гости. Не знаю, почему. Наверное, я стала слишком странной.
Я бросила школу, чтобы начать учиться. Я знаю все, что знает школьник. Я знаю больше, чем знает школьник. Я знаю, как боролись с демонами во всех частях света на протяжении последних трех тысячелетий. Я знаю, как лечить шизофрению. Я знаю, как проводить баллистическую экспертизу. Я знаю, как отлить серебряную пулю для снайперской винтовки Драгунова и как ее обточить, чтобы она пролетела четыре километра. Но мама не разрешит.
Два года назад мне казалось, что моя жизнь кончилась, но я нашла в себе силы начать ее сначала. Я переселилась в интернет. Новое имя пришло само собой, будто я знала его всегда. Теперь меня зовут Анкан, и я — узник ночи, который умеет уворачиваться от пуль.
Как пуля.
Это началось три года назад.
Я живу на окраине Москвы, далеко-далеко за кольцом. Тогда я ходила в литературный кружок. Только не подумайте, что это рассказ — это действительно моя история. Моя мама смотрит телевизор и всего боится. Тогда был первый год, когда я ездила в центр одна. Забытая дорога — ведь больше я не выхожу из дома. Чтобы добраться до метро, нужно сесть на семьсот седьмой автобус и ехать, ехать, ехать. Долгий час, или два, если автобус стоит в пробках.
Мой новый друг научил меня, что цифра 7 означает смерть, а 0 означает вход. Если на номере автобуса написано 707, это значит, что он отлично подходит для того, чтобы перебраться в другой мир посредством смерти. Этот автобус идет через район Солнцево по широкой дороге, мимо озер, за которыми стоят гигантские белые новостройки.
Была ранняя весна. Озера еще покрыты льдом. Огромные белые зеркала. Их центр очищали, чтобы играть в хоккей, а по краю шла трасса для картинга. Мир, охваченный светом молодого солнца. Искрящийся наст и сверкающие стекла новостроек. Небо — чистый голубой экран. Почки на ивах. Все слилось.
И вдруг в этой белизне прозвучал выстрел. Тихий и далекий, будто голос из-под подушки. Что-то блеснуло на крыше самого дальнего из домов. Маленькая точка, но яркая-яркая, как фары-отражатели на велосипедах. Я прищурилась, чтобы понять, что это такое, и в ту же секунду увидела пулю. Маленький желтый цилиндр. Она летела на меня сквозь вибрирующий воздух. Я пригнулась, и снаряд, разбрасывая осколки оконного стекла, ударил в лоб парню — бедняга стоял у меня за спиной. Упав на сверкающие осколки, я обернулась, чтобы увидеть, как убитый медленно падает. Пульсирующий черный поток стекал у него по лбу, а губы неслышно шептали последние слова. Я заплакала и закричала, а когда пришла в себя, ничего не было: ни крови, ни стекла, — но весь автобус, даже водитель, смотрел на меня. Мне стало ужасно стыдно, и я выскочила на следующей остановке.
Через неделю я поехала снова. И снова в меня стреляли. Потом поехала снова. И снова увидела блеск. Не дожидаясь пули, я рухнула в проход между сидениями.
Охотник менял крыши. Охотник промахивался, но не отступал. Теперь при моем появлении в семьсот седьмом на меня показывали пальцем, и я перестала ездить в литературный кружок.
Мне всего шестнадцать лет, но я успела потерять почти все. Почти все, что бывает у людей. Я потеряла время — время нормальной жизни, время дня. Я потеряла белый свет. Потеряла солнце. Потеряла друзей.
Мое отчуждение и одиночество приходили постепенно — так же, как сам Охотник. Он шел ко мне из Солнцево — наверное, это место со светлым именем было ему ближе, чем крыши Ново-Переделкино, но он пришел и сюда. Я могла сказать: это лишь видения, его нет. Я могла сдаться и просто посмотреть, что будет, когда пуля пройдет сквозь мое тело. Но я хотела жить.
Я перестала гулять, потом перестала выходить из дома по делу. Я бросила школу. Мама ругалась, потом уговаривала, потом плакала. Теперь она пытается оформить меня на заочное обучение. Пока не получилось, ведь я должна сдавать все экзамены дома, а я не дочь миллионера и не инвалид.
Я живу на третьем этаже. Напротив дома — поле. Это поле — уже не Москва. За ним стоит поселок Григорьевка, за поселком лес, за лесом пансион для престарелых, а у пансиона есть своя ТЭЦ, а у ТЭЦ пансиона есть труба. Большая красная труба, сложенная из бетонных колец. Ночью на ее макушке, как жуткие глаза монстра, горят два красных огня. До трубы Охотник добирался долго, почти полгода. Когда я увидела, как на ее вершине вспыхивает блестящий глаз его прицела, я задвинула шторы.
Навсегда.
Мне всего шестнадцать, но у меня уже есть то, чего нет у большинства людей. Моя кожа побледнела. Я стала много читать. Мои бывшие одноклассники два месяца назад закончили девятый класс. Они больше не ходят ко мне в гости. Не знаю, почему. Наверное, я стала слишком странной.
Я бросила школу, чтобы начать учиться. Я знаю все, что знает школьник. Я знаю больше, чем знает школьник. Я знаю, как боролись с демонами во всех частях света на протяжении последних трех тысячелетий. Я знаю, как лечить шизофрению. Я знаю, как проводить баллистическую экспертизу. Я знаю, как отлить серебряную пулю для снайперской винтовки Драгунова и как ее обточить, чтобы она пролетела четыре километра. Но мама не разрешит.
Два года назад мне казалось, что моя жизнь кончилась, но я нашла в себе силы начать ее сначала. Я переселилась в интернет. Новое имя пришло само собой, будто я знала его всегда. Теперь меня зовут Анкан, и я — узник ночи, который умеет уворачиваться от пуль.
Страница 1 из 3
