В конце лета бабка Яковлевна, убирая двор, нашла за поленницей в земляной ямке кладку некрупных золотистых яиц. Встряхнув одно за другим и убедившись в полной их пригодности, она с обидой обратилась к беззаботно гуляющим по двору курам...
Добавить в моё избранное
8 мин, 44 сек 16736
и вдруг ослепительные белые крылья развернулись над покойницей вверх и вширь.»
Бумажный мусор закружился в разноцветном хороводе с шуршащими пакетами, зацокали и покатились по асфальту жестяные банки. Воздух вокруг разом посветлел, прояснился, налетевший шквал рассеял туман. Казалось, неведомая рука отдернула занавес, открыла панораму, и в ярком свете восходящего солнца стало видно все — до глубины синих небес, в которой парит одинокий и свободный сокол, до великих вершин и вечных снегов, до логова барса, до разнотравья лугов, где забавляется молодой тайган, гоняясь за сусликами. Но чем выше в небо возносился над Бишкеком окровавленный ангел, тем темнее делалось внизу. Смрадный городской смог затягивал отдушину, заслонял собой горы и небо. Люди снова остались в своем узком мирке, в центре которого высаживают цветы, выращенные из чужих семян, а по окраинам сваливают непроходимые кучи нечистот. В душном мирке, вокруг которого выкопаны глубокие рвы, заполненные до краев говнищем. В прожорливом мирке, ради которого артезианскую воду превращают в тонны городских стоков… — Че стоишь? — вывел Кубу из оцепенения голос Лехи.
— Бежим!
— Мы никого не убивали! — прерывисто дыша, на бегу закричал в ответ Куба.
— Мы никого не убивали!
Пробуксовывая в расплывшейся по переулку грязи и задыхаясь, они добежали до распахнутой калитки во двор Яковлевны.
Сорванная с петель дверь курятника валялась посреди двора. От старушечьих потрохов на пороге все еще поднимался легкий парок. Парни не успели даже оценить обстановку, как сидевшая над трупом ящерица с горящими золотом глазами враждебно раздула шипастый воротник. Она качнулась из стороны в сторону на коротких лапках и прыгнула, целясь Кубе в голову. Чупыздрик хорошо поставленным ударом отбил летящую тварь, та шмякнулась об угол дома, соскользнула вниз, оставляя на известке бурый след, и снова кинулась в атаку. Полешка поднималась и опускалась ровно столько раз, сколько понадобилось, чтобы превратить гадину в фарш.
— Вот, блядь, попили чайку, — подытожил Чупыздрик, мрачно разглядывая стекающую с рук бурую слизь.
Куба скорчился и, придерживаясь за стену, ушел за угол дома. Жестокая боль скрутила пустой желудок, и едкая желчь подкатила к горлу. Ноги предательски подкашивались. Через открытую форточку было слышно, как в комнате уютно, по-домашнему, бормочет телевизор.
— Это жутко и некрасиво, но надо найти старухины деньги и валить отсюда, — из последних сил цепляясь побелевшими пальцами за подоконник, уговаривал себя Куба.
— На фига такая столичная жизнь? Уеду, буду отцу помогать… И Леху Чупыздрика с собой заберу. Пусть он тупой, зато сильный, как орк, и не боится ничего. В горах с таким не пропадешь…
Бумажный мусор закружился в разноцветном хороводе с шуршащими пакетами, зацокали и покатились по асфальту жестяные банки. Воздух вокруг разом посветлел, прояснился, налетевший шквал рассеял туман. Казалось, неведомая рука отдернула занавес, открыла панораму, и в ярком свете восходящего солнца стало видно все — до глубины синих небес, в которой парит одинокий и свободный сокол, до великих вершин и вечных снегов, до логова барса, до разнотравья лугов, где забавляется молодой тайган, гоняясь за сусликами. Но чем выше в небо возносился над Бишкеком окровавленный ангел, тем темнее делалось внизу. Смрадный городской смог затягивал отдушину, заслонял собой горы и небо. Люди снова остались в своем узком мирке, в центре которого высаживают цветы, выращенные из чужих семян, а по окраинам сваливают непроходимые кучи нечистот. В душном мирке, вокруг которого выкопаны глубокие рвы, заполненные до краев говнищем. В прожорливом мирке, ради которого артезианскую воду превращают в тонны городских стоков… — Че стоишь? — вывел Кубу из оцепенения голос Лехи.
— Бежим!
— Мы никого не убивали! — прерывисто дыша, на бегу закричал в ответ Куба.
— Мы никого не убивали!
Пробуксовывая в расплывшейся по переулку грязи и задыхаясь, они добежали до распахнутой калитки во двор Яковлевны.
Сорванная с петель дверь курятника валялась посреди двора. От старушечьих потрохов на пороге все еще поднимался легкий парок. Парни не успели даже оценить обстановку, как сидевшая над трупом ящерица с горящими золотом глазами враждебно раздула шипастый воротник. Она качнулась из стороны в сторону на коротких лапках и прыгнула, целясь Кубе в голову. Чупыздрик хорошо поставленным ударом отбил летящую тварь, та шмякнулась об угол дома, соскользнула вниз, оставляя на известке бурый след, и снова кинулась в атаку. Полешка поднималась и опускалась ровно столько раз, сколько понадобилось, чтобы превратить гадину в фарш.
— Вот, блядь, попили чайку, — подытожил Чупыздрик, мрачно разглядывая стекающую с рук бурую слизь.
Куба скорчился и, придерживаясь за стену, ушел за угол дома. Жестокая боль скрутила пустой желудок, и едкая желчь подкатила к горлу. Ноги предательски подкашивались. Через открытую форточку было слышно, как в комнате уютно, по-домашнему, бормочет телевизор.
— Это жутко и некрасиво, но надо найти старухины деньги и валить отсюда, — из последних сил цепляясь побелевшими пальцами за подоконник, уговаривал себя Куба.
— На фига такая столичная жизнь? Уеду, буду отцу помогать… И Леху Чупыздрика с собой заберу. Пусть он тупой, зато сильный, как орк, и не боится ничего. В горах с таким не пропадешь…
Страница 3 из 3
