… Качели замирают в высшей точке и стремительно рушатся вниз, останавливая время и сердце. Пыльный, выщербленный асфальт встаёт перед глазами. Обратным движением — вверх! Ступни в красных сандаликах втыкаются в облака. Ух!
Добавить в моё избранное
8 мин, 38 сек 18640
Мир вокруг казался враждебным и серым, хотя, конечно же, это просто действовала так на нервы бестеневая погода. Затянувшие небо облака собирались выпустить к вечеру обложной моросящий дождь. Типичная питерская погода: с утра солнце и лето, к вечеру осень и дождь… Она стояла рядом с машиной, невысокая угловатая девочка с длинной светлой косой, с множеством птиц на плечах рукавах, голове. Аниверова забыла опустить ногу, забыла дышать. Накативший ужас приказывал бежать, бежать без оглядки. Но убежать не вышло. Девочка обернулась. Птицы вспорхнули в воздух, заметались живым галдящим ковром. Синцы, воробьи, ласточки, дрозды. Только ворон почему-то не было ни одной… Синица.
Дурочка из детства.
Господи, откуда взялась, как нашла? Сколько ведь лет прошло! Что ей надо?
Что. Ей. Надо?
Блаженная протянула ладони, словно даря Аниверовой маленькую птичку с жёлтенькой грудкой. Возьми. Твоё. Птичка склонила головку, лукаво рассматривая женщину маленьким глазом-бусинкой. Берёшь? Нет?
— Оставь меня в покое!— заорала Аниверова, преодолевая испуг.
— Слышишь? Катись отсюда на все четыре стороны! На Пряжку! Там тебе самое место.
Она шагнула вперёд, толкнула Синицу плечом, убирая с дороги, и… Мир опрокинулся и расширился, внезапно и страшно, до предела.
Ночной город дышал призрачной тишиной. Падал снег, щекоча пылающее лицо мягкими мокрыми хлопьями. Свёрток на руках беспокойно возился. Ребёнок, не сумевший открыть дорогу в мир новеньких многоэтажек: все наследники элитных квартир, по сути своей, козлы. Глухой всплеск, и круги по тёмной, даже на взгляд холодной, воде… И дикие, полные безмолвного ужаса глаза Синицы.
Дурочка, оказывается, шла следом от самого дома. Но она не расскажет, даже если сильно захочет. А больше не видел никто. Самое время уйти, раствориться на улицах города навсегда. И начать путь к успеху без тяжёлой гири новорождённого на руках… Взгляд Синицы, пугающе-строгий, вонзался в душу без наркоза.
Казнь вороны всплыла в памяти острой режущей вспышкой. Ужас накрыл с головой. Я не хочу! Дай мне шанс, я поняла, я всё поняла, пожалуйста, я готова искупить… я… я… Из горла вырвалось хриплое:
— Кра… Синица уходила, бережно прижимая к сердцу маленькую птичку. Остальная стая с криками вилась над нею, рассаживалась по плечам, рукам, голове, цеплялась за одежду.
Серая ворона неловко прыгала следом, тоскливо и обреченно вскрикивая:
— Кра-кар. Каррр, каррр…
Дурочка из детства.
Господи, откуда взялась, как нашла? Сколько ведь лет прошло! Что ей надо?
Что. Ей. Надо?
Блаженная протянула ладони, словно даря Аниверовой маленькую птичку с жёлтенькой грудкой. Возьми. Твоё. Птичка склонила головку, лукаво рассматривая женщину маленьким глазом-бусинкой. Берёшь? Нет?
— Оставь меня в покое!— заорала Аниверова, преодолевая испуг.
— Слышишь? Катись отсюда на все четыре стороны! На Пряжку! Там тебе самое место.
Она шагнула вперёд, толкнула Синицу плечом, убирая с дороги, и… Мир опрокинулся и расширился, внезапно и страшно, до предела.
Ночной город дышал призрачной тишиной. Падал снег, щекоча пылающее лицо мягкими мокрыми хлопьями. Свёрток на руках беспокойно возился. Ребёнок, не сумевший открыть дорогу в мир новеньких многоэтажек: все наследники элитных квартир, по сути своей, козлы. Глухой всплеск, и круги по тёмной, даже на взгляд холодной, воде… И дикие, полные безмолвного ужаса глаза Синицы.
Дурочка, оказывается, шла следом от самого дома. Но она не расскажет, даже если сильно захочет. А больше не видел никто. Самое время уйти, раствориться на улицах города навсегда. И начать путь к успеху без тяжёлой гири новорождённого на руках… Взгляд Синицы, пугающе-строгий, вонзался в душу без наркоза.
Казнь вороны всплыла в памяти острой режущей вспышкой. Ужас накрыл с головой. Я не хочу! Дай мне шанс, я поняла, я всё поняла, пожалуйста, я готова искупить… я… я… Из горла вырвалось хриплое:
— Кра… Синица уходила, бережно прижимая к сердцу маленькую птичку. Остальная стая с криками вилась над нею, рассаживалась по плечам, рукам, голове, цеплялась за одежду.
Серая ворона неловко прыгала следом, тоскливо и обреченно вскрикивая:
— Кра-кар. Каррр, каррр…
Страница 3 из 3
