… Качели замирают в высшей точке и стремительно рушатся вниз, останавливая время и сердце. Пыльный, выщербленный асфальт встаёт перед глазами. Обратным движением — вверх! Ступни в красных сандаликах втыкаются в облака. Ух!
Добавить в моё избранное
8 мин, 38 сек 18638
Никогда не подходили близко, держались на расстоянии, уныло каркая. Но и улететь по своим делам отчего-то не могли.
Взрослые обходили дурочку стороной, пряча глаза. Дети… дети любили. До определённого возраста. Рано или поздно наступал момент, когда вчерашний ребёнок внезапно осознавал весь неловкий стыд общения с сумасшедшей. И детство отворачивалось от него как от мокрой вороны, — навсегда… — Да. Что хотите. Как хотите!— рубила Аниверова в телефон.
— Вырезать. Что? Значит, переснять! Никаких альтернатив. Нет. Да, понимаю. Готова нести расходы. Жду завтра.
Отключила телефон, бросила его на стол. Свела вместе кончики пальцев, чтобы успокоиться. Ну почему? Почему, стоит им только начать хорошо зарабатывать, их тут же раздувает до размеров бегемота?! Соловьёва, прекрасный продажник, приносит в кассу фирмы неплохой доход. Но запустила себя ужасно. Проклятье, есть же тренажёрный зал, бассейн, обруч, наконец! И меньше жрать!
Приходила возмущаться. Ещё и с амбициями девочка. Посмотрела бы лучше на себя в зеркало! Сколько там по договору официально? Двенадцать тысяч? Прекрасно, КЗоТ так КЗоТ. Отрабатывай положенные две недели, на выходе — оплата по договору. Всё. Закрой дверь с той стороны.
Чтобы успокоиться, Аниверова взяла планшет и тиснула в блог запись с названием Худейте, мрази! В качестве иллюстрации привела кадр из неудавшегося рекламного ролика. Где она, Катерина Аниверова, директор, стройная и подтянутая красавица, на контрасте с расплывшейся жабой старшего менеджера.
Стук в окно. Назойливый, ещё при неприятном разговоре с Соловьёвой отмеченный, стук. Аниверова досадливо оглянулась.
За стеклом ходила маленькая птичка с жёлтенькой грудкой. Склоняла головку, смотрела то одним глазом-бусинкой, то другим. Потом цвиркнула что-то весёлое, и стремительно порхнула прочь.
Сердце глухо бухнуло и провалилось в пятки, от внезапного испуга взлипла едким потом спина Тенью подступающего безумия метнулось в памяти небо, синее небо в стальную клетку, и мерзкие жёлтые птицы на узком подоконнике, птицы, которых подкармливали все, кому не лень, птицы, которых она, Аниверова, однажды сумела отравить и так от них избавиться если не навсегда, то надолго… Мать лупила почём зря. За загубленную молодость, за одинокую жизнь, за всё на свете. Жалкая неудачница, она так и не сумела выбраться из коммунальной, пропахшей затхлой плесенью квартиры на Моховой в одну из тех новеньких многоэтажек, что в изобилии строились в элитных районах города.
Но подлинный ад начался, когда мать наконец-то привела в дом мужика. И тот решил стать образцовым папочкой. Образцом же он полагал суровое воспитание.
Он не был насильником, отчим. И садистом не был тоже. Он просто добра желал своей падчерице. Просто желал добра.
— Ненавижу! Ненавижу обоих! Ненавижу! Вырасту — убью!
Синица слушала с безмятежным спокойствием, далёкая от всех этих житейских проблем. Кто-то за ней всё же присматривал: блаженная всегда была чисто одета, роскошные седые волосы собраны в длинную, до колена, косу, обувь на ногах соответствовала сезону. Пахло от неё вовсе не бомжатником, а дождём, растёртыми в пальцах листочками герани, сосновой смолой, чем-то ещё, лесным, природным, приятным.
Внезапно Синица вытянула руку и каркнула по-вороньи. На предплечье ей тут же опустилась большая птица, серая с чёрными крыльями и огромным клювом. Зарёванная девчонка отшатнулась, забыв про слёзы: она впервые видела ворону так близко. А дальше… Синица накрыла ворону второй рукой. И медленно, неумолимо сомкнула пальцы. Крик боли, почти человеческий, оборвался: от птицы остался кровавый комок, который дворовая дурочка мяла пальцами, как пластилин.
— Да ты… ты… ты!— воздуха не хватало, расправа над вороной ужасала своей обыденностью, похоже, Синица делала это не в первый раз.
— Ты что делаешь?!
Сумасшедшая раскрыла ладони, подставляя их солнцу. Ветер срывал с её пальцев алые капли. То, что осталось от птицы, зашевелилось, обретая новую форму. Миг, и в небо рванулся с ликующим криком стремительный силуэт.
Взгляд Синицы, утративший обычную сонную безмятежность, словно бы говорил: видишь? Даже ворона может стать ласточкой, если ей помочь. Родители ведут себя плохо? Дай им шанс исправиться. Просто дай шанс.
— Да пошла ты!— потрясение отступало под натиском здравого смысла: руки у дурочки вновь обрели идеальную чистоту, следовательно, никакой вороны не было и в помине, а был гипноз или что-то типа того… — Пошла ты! Сумасшедшая! Дура!
Под ногу подвернулся поребрик, не удержала равновесия, упала, больно приложившись копчиком. Синица уже уходила, уводя с собой свою птичью свиту. И, как всегда, прыгали за нею по земле две-три вороны, протяжно, тоскливо каркая… Аниверова шла к своей машине, нервно прокручивая кольцо с ключами на пальце. Нехорошо сосало под ложечкой.
Взрослые обходили дурочку стороной, пряча глаза. Дети… дети любили. До определённого возраста. Рано или поздно наступал момент, когда вчерашний ребёнок внезапно осознавал весь неловкий стыд общения с сумасшедшей. И детство отворачивалось от него как от мокрой вороны, — навсегда… — Да. Что хотите. Как хотите!— рубила Аниверова в телефон.
— Вырезать. Что? Значит, переснять! Никаких альтернатив. Нет. Да, понимаю. Готова нести расходы. Жду завтра.
Отключила телефон, бросила его на стол. Свела вместе кончики пальцев, чтобы успокоиться. Ну почему? Почему, стоит им только начать хорошо зарабатывать, их тут же раздувает до размеров бегемота?! Соловьёва, прекрасный продажник, приносит в кассу фирмы неплохой доход. Но запустила себя ужасно. Проклятье, есть же тренажёрный зал, бассейн, обруч, наконец! И меньше жрать!
Приходила возмущаться. Ещё и с амбициями девочка. Посмотрела бы лучше на себя в зеркало! Сколько там по договору официально? Двенадцать тысяч? Прекрасно, КЗоТ так КЗоТ. Отрабатывай положенные две недели, на выходе — оплата по договору. Всё. Закрой дверь с той стороны.
Чтобы успокоиться, Аниверова взяла планшет и тиснула в блог запись с названием Худейте, мрази! В качестве иллюстрации привела кадр из неудавшегося рекламного ролика. Где она, Катерина Аниверова, директор, стройная и подтянутая красавица, на контрасте с расплывшейся жабой старшего менеджера.
Стук в окно. Назойливый, ещё при неприятном разговоре с Соловьёвой отмеченный, стук. Аниверова досадливо оглянулась.
За стеклом ходила маленькая птичка с жёлтенькой грудкой. Склоняла головку, смотрела то одним глазом-бусинкой, то другим. Потом цвиркнула что-то весёлое, и стремительно порхнула прочь.
Сердце глухо бухнуло и провалилось в пятки, от внезапного испуга взлипла едким потом спина Тенью подступающего безумия метнулось в памяти небо, синее небо в стальную клетку, и мерзкие жёлтые птицы на узком подоконнике, птицы, которых подкармливали все, кому не лень, птицы, которых она, Аниверова, однажды сумела отравить и так от них избавиться если не навсегда, то надолго… Мать лупила почём зря. За загубленную молодость, за одинокую жизнь, за всё на свете. Жалкая неудачница, она так и не сумела выбраться из коммунальной, пропахшей затхлой плесенью квартиры на Моховой в одну из тех новеньких многоэтажек, что в изобилии строились в элитных районах города.
Но подлинный ад начался, когда мать наконец-то привела в дом мужика. И тот решил стать образцовым папочкой. Образцом же он полагал суровое воспитание.
Он не был насильником, отчим. И садистом не был тоже. Он просто добра желал своей падчерице. Просто желал добра.
— Ненавижу! Ненавижу обоих! Ненавижу! Вырасту — убью!
Синица слушала с безмятежным спокойствием, далёкая от всех этих житейских проблем. Кто-то за ней всё же присматривал: блаженная всегда была чисто одета, роскошные седые волосы собраны в длинную, до колена, косу, обувь на ногах соответствовала сезону. Пахло от неё вовсе не бомжатником, а дождём, растёртыми в пальцах листочками герани, сосновой смолой, чем-то ещё, лесным, природным, приятным.
Внезапно Синица вытянула руку и каркнула по-вороньи. На предплечье ей тут же опустилась большая птица, серая с чёрными крыльями и огромным клювом. Зарёванная девчонка отшатнулась, забыв про слёзы: она впервые видела ворону так близко. А дальше… Синица накрыла ворону второй рукой. И медленно, неумолимо сомкнула пальцы. Крик боли, почти человеческий, оборвался: от птицы остался кровавый комок, который дворовая дурочка мяла пальцами, как пластилин.
— Да ты… ты… ты!— воздуха не хватало, расправа над вороной ужасала своей обыденностью, похоже, Синица делала это не в первый раз.
— Ты что делаешь?!
Сумасшедшая раскрыла ладони, подставляя их солнцу. Ветер срывал с её пальцев алые капли. То, что осталось от птицы, зашевелилось, обретая новую форму. Миг, и в небо рванулся с ликующим криком стремительный силуэт.
Взгляд Синицы, утративший обычную сонную безмятежность, словно бы говорил: видишь? Даже ворона может стать ласточкой, если ей помочь. Родители ведут себя плохо? Дай им шанс исправиться. Просто дай шанс.
— Да пошла ты!— потрясение отступало под натиском здравого смысла: руки у дурочки вновь обрели идеальную чистоту, следовательно, никакой вороны не было и в помине, а был гипноз или что-то типа того… — Пошла ты! Сумасшедшая! Дура!
Под ногу подвернулся поребрик, не удержала равновесия, упала, больно приложившись копчиком. Синица уже уходила, уводя с собой свою птичью свиту. И, как всегда, прыгали за нею по земле две-три вороны, протяжно, тоскливо каркая… Аниверова шла к своей машине, нервно прокручивая кольцо с ключами на пальце. Нехорошо сосало под ложечкой.
Страница 2 из 3
