В представленном ниже тексте могут (но не обязательно будут) присутствовать элементы сюрреализма, абсурда и всякого рода эксперимента, полностью или частично несовместимые с имеющимися у некоторых читателей культурными традициями, религиозными воззрениями, этическими установками и представлениями о литературе и языке, как таковых.
Добавить в моё избранное
5 мин, 6 сек 2607
Текст, по замыслу автора, представляет собой лишь частично упорядоченный набор букв и является не более чем вымыслом, лишённым какой-либо подоплёки. Любые совпадения с чем угодно — исключительно случайны.
Автор не считает, что его тексты на самом деле настолько хороши в своём роде, что требуют подобного предупреждения, однако — поскольку ему нередко высказывается иное мнение по этому поводу, то приходится на всякий случай предупреждать новых читателей заранее.
Вышеприведённое предупреждение не является частью текста произведения и действительно служит для предварительного уведомления.
Внушительная толпа у автобусной остановки вела себя непривычно — не редела, когда подходили автобусы даже относительно редких маршрутов. Напротив — люди, высаживавшиеся из всех автобусов, без промедления примыкали к уже стоявшим и тотчас же сливались в единое и неделимое с ними.
Они, заворожённо покачиваясь в разные стороны, все, как один — одновременно и однонаправленно, будто повинуясь неодолимой власти гипнотического метронома — слушали грозный голос, громоподобно, словно из стадионного динамика, раздававшийся с крыши остановки, на которой лежал на животе прилично одетый в чёрный костюм человек с опрятной бородой и бордовым портфелем на спине, из которого наружу выглядывала костяная ручка недешёвого, как, вероятно, и всё прочее его имущество, зонта. Человек этот яростно размахивал руками в брезентовых рукавицах и неторопливо вращал ногами — отчего-то босыми. Все движения человека на крыше происходили как бы нарочно вразнобой с почти музыкальной размеренностью его пылкой речи.
Ещё более непонятным, чем поведение того человека, да и всей обстановки здесь, было то, какие слова разносились вокруг.
— Милосердие — преступно, я требую запомнить это раз и навсегда, пожизненно! Вы все — никто! — не способны даже и отдалённо представить себе — сколь необъятное число самых поразительно чудовищных деяний были по сути своей — порождениями именно этого самого милосердия… Средневековые пытки упорно противившихся собственному изобличению алхимиков и колдунов — могли ли они быть ужаснее милосердия? Нет! А невыразимо жуткие творения тех самых алхимиков и колдунов, извлекавших свои отвратительные эликсиры из исключительно богомерзких составляющих, добытых столь непостижимо гнусными и безумно извращёнными средствами, что от одного упоминания оных даже самые опытные и бесстрастные палачи теряли порой своё грубое сознание, прозревая попутно и всю кустарную ущербность своего рукоприкладного ремесла в сравнении с виртуозно изуверской изощрённостью искусства своих подопытных — могли ли они хоть на волосок приблизиться к милосердию? Нет — повторяю вам! — и они не могли показаться даже бледною тенью самого наиничтожнейшего милосердия! Ибо милосердие — слушайте! — это — и есть — тот самый — подлинный дар,… Внезапно раздался надолго оглушающий грохот.
Человек на крыше остановки в одно мгновение хрипло смолк, слабо дёрнулся, смахнув при этом портфель со спины куда-то в сторону, и безвольно, как сиротливая туша на колоде сонного мясника, вышедшего куда-то с приятелем, замер.
В кабине очередного автобуса беззвучно хохотал пожилой водитель в дырявой кепке с оторванным козырьком, крепко сжимая снайперскую винтовку в лоснящихся от масла руках. В боковом стекле справа от него виднелось отверстие с неровными краями. Окурок в редких зубах водителя и ствол винтовки неспешно дымились.
Двери автобуса со скрежетом и лязгом открылись, и через них чрезвычайно быстро вышли наружу странные люди, облачённые в белые скафандры с нанесёнными на груди и рукавах красными знаками, начертанием совершенно не сопоставимыми ни с чем прежде виданным, и, вместе с тем, безусловно наполненными определённым значением — необъяснимым, но тем не менее — настораживающим.
Все эти люди были одинаково малого роста — чуть более метра, но с широкими, примерно вчетверо больше обычного, ступнями. Впрочем, эта оценка могла быть и обманчивой из-за их озадачивающе несуразных сапог, сделанных почему-то из светлого лакированного дерева с не полностью удалёнными остатками сучков, в каждый из которых был не до конца вбит ржавый гвоздь с откушенной шляпкой.
Помимо прочего, смущало также и то, что количество появившихся людей безо всякого сомнения превышало вместимость даже и десятка автобусов.
В остальном же — телосложение, как и телодвижения тех людей, свидетельствовали о том, что все они — вполне обыкновенные взрослые, а не дети, карлики, или некие фантастические пришельцы или роботы.
В их руках блестели небольшие, но весьма сложные металлические предметы с трубочками, зубцами, рукоятками, лопастями и щёточками. При этом предметы были мягкими и подрагивающими, отчего казались желатиновыми, хотя и отсвечивали бликами, как это свойственно металлу, а иногда и звонко полязгивали, когда с их частями производили какие-то действия.
Автор не считает, что его тексты на самом деле настолько хороши в своём роде, что требуют подобного предупреждения, однако — поскольку ему нередко высказывается иное мнение по этому поводу, то приходится на всякий случай предупреждать новых читателей заранее.
Вышеприведённое предупреждение не является частью текста произведения и действительно служит для предварительного уведомления.
Внушительная толпа у автобусной остановки вела себя непривычно — не редела, когда подходили автобусы даже относительно редких маршрутов. Напротив — люди, высаживавшиеся из всех автобусов, без промедления примыкали к уже стоявшим и тотчас же сливались в единое и неделимое с ними.
Они, заворожённо покачиваясь в разные стороны, все, как один — одновременно и однонаправленно, будто повинуясь неодолимой власти гипнотического метронома — слушали грозный голос, громоподобно, словно из стадионного динамика, раздававшийся с крыши остановки, на которой лежал на животе прилично одетый в чёрный костюм человек с опрятной бородой и бордовым портфелем на спине, из которого наружу выглядывала костяная ручка недешёвого, как, вероятно, и всё прочее его имущество, зонта. Человек этот яростно размахивал руками в брезентовых рукавицах и неторопливо вращал ногами — отчего-то босыми. Все движения человека на крыше происходили как бы нарочно вразнобой с почти музыкальной размеренностью его пылкой речи.
Ещё более непонятным, чем поведение того человека, да и всей обстановки здесь, было то, какие слова разносились вокруг.
— Милосердие — преступно, я требую запомнить это раз и навсегда, пожизненно! Вы все — никто! — не способны даже и отдалённо представить себе — сколь необъятное число самых поразительно чудовищных деяний были по сути своей — порождениями именно этого самого милосердия… Средневековые пытки упорно противившихся собственному изобличению алхимиков и колдунов — могли ли они быть ужаснее милосердия? Нет! А невыразимо жуткие творения тех самых алхимиков и колдунов, извлекавших свои отвратительные эликсиры из исключительно богомерзких составляющих, добытых столь непостижимо гнусными и безумно извращёнными средствами, что от одного упоминания оных даже самые опытные и бесстрастные палачи теряли порой своё грубое сознание, прозревая попутно и всю кустарную ущербность своего рукоприкладного ремесла в сравнении с виртуозно изуверской изощрённостью искусства своих подопытных — могли ли они хоть на волосок приблизиться к милосердию? Нет — повторяю вам! — и они не могли показаться даже бледною тенью самого наиничтожнейшего милосердия! Ибо милосердие — слушайте! — это — и есть — тот самый — подлинный дар,… Внезапно раздался надолго оглушающий грохот.
Человек на крыше остановки в одно мгновение хрипло смолк, слабо дёрнулся, смахнув при этом портфель со спины куда-то в сторону, и безвольно, как сиротливая туша на колоде сонного мясника, вышедшего куда-то с приятелем, замер.
В кабине очередного автобуса беззвучно хохотал пожилой водитель в дырявой кепке с оторванным козырьком, крепко сжимая снайперскую винтовку в лоснящихся от масла руках. В боковом стекле справа от него виднелось отверстие с неровными краями. Окурок в редких зубах водителя и ствол винтовки неспешно дымились.
Двери автобуса со скрежетом и лязгом открылись, и через них чрезвычайно быстро вышли наружу странные люди, облачённые в белые скафандры с нанесёнными на груди и рукавах красными знаками, начертанием совершенно не сопоставимыми ни с чем прежде виданным, и, вместе с тем, безусловно наполненными определённым значением — необъяснимым, но тем не менее — настораживающим.
Все эти люди были одинаково малого роста — чуть более метра, но с широкими, примерно вчетверо больше обычного, ступнями. Впрочем, эта оценка могла быть и обманчивой из-за их озадачивающе несуразных сапог, сделанных почему-то из светлого лакированного дерева с не полностью удалёнными остатками сучков, в каждый из которых был не до конца вбит ржавый гвоздь с откушенной шляпкой.
Помимо прочего, смущало также и то, что количество появившихся людей безо всякого сомнения превышало вместимость даже и десятка автобусов.
В остальном же — телосложение, как и телодвижения тех людей, свидетельствовали о том, что все они — вполне обыкновенные взрослые, а не дети, карлики, или некие фантастические пришельцы или роботы.
В их руках блестели небольшие, но весьма сложные металлические предметы с трубочками, зубцами, рукоятками, лопастями и щёточками. При этом предметы были мягкими и подрагивающими, отчего казались желатиновыми, хотя и отсвечивали бликами, как это свойственно металлу, а иногда и звонко полязгивали, когда с их частями производили какие-то действия.
Страница 1 из 2
