Медальон

Таких поездов на Российской железной дороге сотни, таких купейных вагонов тысячи. Так много километров железных дорог, такая большая страна… Я невольно открыл глаза. В окно ярко светил прожектор железнодорожной станции, на которой мы остановились. Неожиданно воцарившаяся тишина почти полностью вывела меня из состояния полудремы, в которую я погрузился пару часов назад, когда сел на этот поезд. Я заметил, что мой единственный попутчик теперь тоже не спит, а сидит на кровати и задумчиво смотрит в окно. Это был седовласый пожилой мужчина интеллигентного вида. Глубокие морщины нисколько не превращали его в древнего старика — как будто печать мудрости лежала на его челе, лишь довольно заметный шрам над правой бровью слегка был некстати. По своему роду деятельности я много бывал в домах престарелых и видел разных пожилых людей, но все они были не такие, как мой попутчик. Ухоженный и гладко выбритый — этот человек всем своим внешним видом внушал доверие и уважение и как будто не знал о своей надвигающейся старости. Однако какая-то внутренняя печаль проскользала в его задумчивом взоре.

Невероятно, но я чувствовал непреодолимое желание заговорить с этим человеком, однако посчитал невежливым начинать разговор среди ночи, когда каждому требуется отдых, особенно в дальней дороге. И лишь невольно-неприятный, но как впоследствии оказалось чудесный случай, позволил мне узнать о моем попутчике больше, ибо никогда в своей жизни я больше его не встретил… Чуть позже, когда наш поезд уже тронулся с места, внезапно моему попутчику стало плохо с сердцем. Он откинулся вглубь своего места, схватился рукой за грудь и тяжело задышал. Я немедленно вскочил с постели и подскочив к нему, спросил: Что с вами? Чем я могу вам помочь?. Ничего, ничего, молодой человек — это сейчас пройдет…, — слабым голосом проговорил мой попутчик. Но я уже выбегал из купе, бросив на ходу: Я сейчас, держитесь!.

Пока я бегал за лекарством и будил проводника, джентльмену в моем купе действительно стало лучше. Он уже полулежал в постели и виновато улыбался, видя сколько людей я поднял по сущим пустякам, по его словам. Ему измерили давление, заставили что-то выпить и теперь он сквозь очки на кончике носа изучал бумажку-рецепт, который ему тут же выписали, рекомендовав приобрести другое лекарство немедленно по прибытию. Это небольшое происшествие позволило нам разговориться.

Я вижу, вы занимаетесь потрясающим и благородным делом, — сказал Иван Иванович (так именно он представился), узнав, что я работаю в хоспис-центре и постоянно мотаюсь по всей стране в поисках спонсоров, шефской помощи и улучшения технологий и условий существования и лечения наших пациентов, — со своим образованием вы бы могли заниматься бизнесом и зарабатывать в сотни раз больше. Я промолчал, поскольку уже не раз встречал полное непонимание и насмешки в свой адрес, когда говорил о чувстве сострадания… Все склонялись лишь к безнадежности моих больных. К сожалению медицина так еще и не научилась бороться с подобными болезнями, а ведь сколько жизней и прекрасных судеб можно было бы спасти, — продолжал мой попутчик. Так и ОН не смог, — добавил он задумчиво… Наступила короткая пауза и лишь за окном слышался монотонный стук колес нашего поезда, напоминая о бесконечном течении времени и о коротких его промежутках, называемых человеческими жизнями… Я невольно придвинулся ближе к моему соседу и Иван Иванович начал свой короткий, но необычайно удивительный рассказ:

В годы оттепели, после войны, я устроился тогда еще молодым аспирантом в одно из многочисленных закрытых НИИ, основной целью которой была разработка изобретений для укрепления позиций страны в мировой политике. Но мы творили не для созидания, а для разрушения. Проще говоря мы изобретали и создавали любое оружие, которое было бы у нас и которого не было бы у других стран, для диктования своей воли мировому сообществу. Ну вы помните, молодой человек, какое тогда неспокойное время было.

Я попал в биологическую группу. Вы знаете, это когда везде: на дверях, контейнерах, ящиках, баночках-скляночках, везде стоит символ из 3-х полумесяцев в круге. Но суть не в этом, а вот в чем. Куратором нашей группы был очень старый профессор, такой знаете, который еще до революции стал профессором всевозможных наук, а родился в позапрошлом веке. Он, казалось, знал все секреты мироздания, а я был очень любознательным в вашем возрасте. И вот на этой почве мы с моим профессором очень сблизились. Звали его Николай. Да, да, он предпочитал, чтобы его звали именно по имени и никаких отчеств. Кроме всего прочего, он почти никогда и ничего не рассказывал о своей жизни. Лишь мельком случайно я узнал, что у него очень больная жена и наш профессор якобы втихомолку работает над лекарством для ее излечения.

Мы часто засиживались с Николаем допоздна, обсуждая великие тайны мироздания и постепенно он стал доверять мне и посвящать в кое-какие секреты.