Они привыкли здесь жить. Не сказать, что это им нравилось, однако они привыкли. Тут было совсем не так, как должно было быть. По крайней мере, не так, как представлялось сверху. Или со стен. Сами они, в общем-то, не знали, как все это могло выглядеть сверху или откуда-то еще, но, как-то раз, рядом с их домом, совсем не далеко от Силача, упал странный, даже жутковатый тип. И вот он рассказал, как выглядят их улицы, их дома, а самое главное, он рассказал, как забавно выглядит Силач. Тот, что был неподалеку. Разумеется, были еще Силачи, но они жили далеко, даже дальше хвостов Червей. А уж можете поверить, Черви тут были очень, очень длинными.
Добавить в моё избранное
7 мин, 45 сек 2005
Его звали Обод. Или Обой… Они уже не помнили. Он рассказал, что все они кажутся плоскими. И неподвижными. Если бы тут была какая-нибудь религия, его наверняка сожгли на костре. Однако его совсем скоро убрали, или он исчез сам. Никто не мог сказать точно.
— Ты и в самом деле полагаешь, что мы плоские?? — спросила она. Проходя мимо Червя, который расположился у бока Силача, она поежилась, ощущая себя слишком маленькой, слишком беззащитной. Почти точкой, капелькой, которую кто-то случайно обронил. Червь открывал и закрывал свою не ровную, кривую пасть и, если бы у него были глаза, в них наверняка можно было прочесть ненависть и нетерпение. Ненависть за то, что уже столько лет он не может добраться до беззаботно развалившегося Силача. А нетерпение… Да просто ему не терпелось сожрать его с потрохами. Червя можно было понять: силач сплошь состоял из мышц и снизу, с улицы, был похож на гору шевелящейся земли. Он мог быть плоским?
— Ты думаешь, мы плоские? — повторила она свой вопрос, когда они проходили мимо огражденного грубыми камнями участка. Оттуда слышались странные, чавкающие звуки. Это Центральный Цветок. Большой любитель поесть. Как и Силачей, Центральных Цветков было довольно много, но она слышала только о пяти. Были и еще, но слухи тут застревали в живых изгородях.
— Будет ли сегодня дождь? — место ответа, спросил он.
— Он был вчера. И несколько раз. Будет он сегодня?
— Скорее всего.
— ответила она, оставив попытки что-либо от него добиться.
— Если набегут тучи.
Он усмехнулся. Она так произнесла слово набегут, будто тучи, в самом деле, имели ноги.
Тень скрыла их. На секунду. Потом вновь стало светло но, через миг, над ними, в бежевой дымке пронеслась еще одна туча. Потом свет исчез. Как ей показалось в самом начале — навсегда. Она почувствовала, как кто-то дернул ее за руку, и услышала знакомый, родной голос.
— Бежим! Для пятилетней девочки ты задаешь слишком много вопросов! Но ты слишком медлительна для пятилетней девочки!
Она подняла глаза и едва смогла разглядеть отца, такого же кривого, как и забор у Центрального Цветка. Казалось, что кто-то попросту размазал немного темно-коричневой краски, да так и забыл вытереть. Она смахнула с глаз слезы и вместе с влагой под ноги упали ее реснички. Так было всегда, когда она плакали. И, не смотря на то, что на следующий день ресницы отрастали заново, ей всегда было жалко их.
Отец тянул ее куда-то, но она еще не попрощалась со своими ресницами. Вглядевшись в них, и собираясь мысленно пожелать им хорошего сна, она вдруг заметила маленькую трещинку, которая с каждой секундой становилась все больше и больше. Она хотела что-то сказать отцу, может предупредить, а может и попросить его отпустить руку, но ничего не сказала. Слова улетели вслед за ресничками в черную дыру, которая образовалась на месте маленькой, безобидной трещинки.
Воздух вокруг затрясся. Он дрожал, будто был не обычным прозрачным газом, а странным, водянистым раствором, с темными мазками краски. Она оглянулась на отца и застыла. Точно так же, как и он. Со стороны можно было подумать, что эта скульптурная композиция оставлена тут забывчивым, поддатым скульптором.
Бежевая масса над их головами темнела все быстрее и быстрее. Она была уже бурой, как шерсть живущих у Центрального Цветка ящериц. Она нависала над их головами, словно наполнялась водой. По крайней мере. Так было всегда, когда начинался дождь.
— Дождь будет… — прошептал отец. Его голос показался ей чужим и страшным. Будто он говорил не о дожде, а о чем-то неизвестном.
— Будет, дочка… Он рывком притянул ее к себе и только благодаря этому, она не провалилась в расселину, шириной с ее комнату. Она закричала. Послышался еще один крик. И еще. Может, это кричали черви, может, сам Центральный Цветок завопил о помощи… Но ей казалось, что кричат такие же, как она сама. Капельки, по сравнению со всеми остальными.
— Папа… — весь запас воздуха ушел на крик, и теперь ее едва было слышно.
— Бежим! — выкрикнул отец и, схватив ее на руки, помчался обратно.
Она видела огромный бок силача. За ним их дом. Может быть… ей вдруг почудилось, что дом их исчез под землей. Вместе с мамой. Она заплакала. Слезы, стирая румянец со щек, закапали на неровный рукав отца.
Они бежали, пока огромная трещина в земле не преградила им дорогу. Обойти ее не представлялось возможным и, если оставаться на месте, даже такая маленькая капелька могла это понять, они упадут в пропасть.
Яма росла, пожирая дорогу к дому своим беззубым ртом. Она оглянулась: вокруг кричали маленькие, перепуганные капельки. Такие же, как она. Они стояли на месте, не в силах пошевелиться и падали, падали, падали вниз, не желая спасаться. И их головы, такие не аккуратные, нелепые, но живые были обращены вверх. Что-то происходило там. Что-то, от чего возможность двигаться теряется навсегда.
— Ты и в самом деле полагаешь, что мы плоские?? — спросила она. Проходя мимо Червя, который расположился у бока Силача, она поежилась, ощущая себя слишком маленькой, слишком беззащитной. Почти точкой, капелькой, которую кто-то случайно обронил. Червь открывал и закрывал свою не ровную, кривую пасть и, если бы у него были глаза, в них наверняка можно было прочесть ненависть и нетерпение. Ненависть за то, что уже столько лет он не может добраться до беззаботно развалившегося Силача. А нетерпение… Да просто ему не терпелось сожрать его с потрохами. Червя можно было понять: силач сплошь состоял из мышц и снизу, с улицы, был похож на гору шевелящейся земли. Он мог быть плоским?
— Ты думаешь, мы плоские? — повторила она свой вопрос, когда они проходили мимо огражденного грубыми камнями участка. Оттуда слышались странные, чавкающие звуки. Это Центральный Цветок. Большой любитель поесть. Как и Силачей, Центральных Цветков было довольно много, но она слышала только о пяти. Были и еще, но слухи тут застревали в живых изгородях.
— Будет ли сегодня дождь? — место ответа, спросил он.
— Он был вчера. И несколько раз. Будет он сегодня?
— Скорее всего.
— ответила она, оставив попытки что-либо от него добиться.
— Если набегут тучи.
Он усмехнулся. Она так произнесла слово набегут, будто тучи, в самом деле, имели ноги.
Тень скрыла их. На секунду. Потом вновь стало светло но, через миг, над ними, в бежевой дымке пронеслась еще одна туча. Потом свет исчез. Как ей показалось в самом начале — навсегда. Она почувствовала, как кто-то дернул ее за руку, и услышала знакомый, родной голос.
— Бежим! Для пятилетней девочки ты задаешь слишком много вопросов! Но ты слишком медлительна для пятилетней девочки!
Она подняла глаза и едва смогла разглядеть отца, такого же кривого, как и забор у Центрального Цветка. Казалось, что кто-то попросту размазал немного темно-коричневой краски, да так и забыл вытереть. Она смахнула с глаз слезы и вместе с влагой под ноги упали ее реснички. Так было всегда, когда она плакали. И, не смотря на то, что на следующий день ресницы отрастали заново, ей всегда было жалко их.
Отец тянул ее куда-то, но она еще не попрощалась со своими ресницами. Вглядевшись в них, и собираясь мысленно пожелать им хорошего сна, она вдруг заметила маленькую трещинку, которая с каждой секундой становилась все больше и больше. Она хотела что-то сказать отцу, может предупредить, а может и попросить его отпустить руку, но ничего не сказала. Слова улетели вслед за ресничками в черную дыру, которая образовалась на месте маленькой, безобидной трещинки.
Воздух вокруг затрясся. Он дрожал, будто был не обычным прозрачным газом, а странным, водянистым раствором, с темными мазками краски. Она оглянулась на отца и застыла. Точно так же, как и он. Со стороны можно было подумать, что эта скульптурная композиция оставлена тут забывчивым, поддатым скульптором.
Бежевая масса над их головами темнела все быстрее и быстрее. Она была уже бурой, как шерсть живущих у Центрального Цветка ящериц. Она нависала над их головами, словно наполнялась водой. По крайней мере. Так было всегда, когда начинался дождь.
— Дождь будет… — прошептал отец. Его голос показался ей чужим и страшным. Будто он говорил не о дожде, а о чем-то неизвестном.
— Будет, дочка… Он рывком притянул ее к себе и только благодаря этому, она не провалилась в расселину, шириной с ее комнату. Она закричала. Послышался еще один крик. И еще. Может, это кричали черви, может, сам Центральный Цветок завопил о помощи… Но ей казалось, что кричат такие же, как она сама. Капельки, по сравнению со всеми остальными.
— Папа… — весь запас воздуха ушел на крик, и теперь ее едва было слышно.
— Бежим! — выкрикнул отец и, схватив ее на руки, помчался обратно.
Она видела огромный бок силача. За ним их дом. Может быть… ей вдруг почудилось, что дом их исчез под землей. Вместе с мамой. Она заплакала. Слезы, стирая румянец со щек, закапали на неровный рукав отца.
Они бежали, пока огромная трещина в земле не преградила им дорогу. Обойти ее не представлялось возможным и, если оставаться на месте, даже такая маленькая капелька могла это понять, они упадут в пропасть.
Яма росла, пожирая дорогу к дому своим беззубым ртом. Она оглянулась: вокруг кричали маленькие, перепуганные капельки. Такие же, как она. Они стояли на месте, не в силах пошевелиться и падали, падали, падали вниз, не желая спасаться. И их головы, такие не аккуратные, нелепые, но живые были обращены вверх. Что-то происходило там. Что-то, от чего возможность двигаться теряется навсегда.
Страница 1 из 3
