Липкие и тягучие капли слизи неторопливо стекали по пологим ступенькам. Текли по крашенным деревянным половицам, вязкие и густые, словно сопли больного гриппом.
Добавить в моё избранное
4 мин, 22 сек 9217
Скрипели перья. Ровно как и шариковые и капиллярные. Слизь стекала по ручкам, оставляла неряшливые пятна на клетчатой бумаге, впитывалась.
Тишину нарушало только слабое и сонное бормотание вдалеке. Самого говорившего видно не было, вязкий туман, что скапливался в зале последние пол часа, дрожал, колыхался и начисто скрывал собой отдаленные предметы.
За окном была тьма и мертвые осенние мухи. Сама осень уже успела закончится и сбежать в неизвестные жаркие страны. А вот мух позабыла.
Хотя мухи то, сейчас никого не интересовали.
Пахло в зале неприятно — так может благоухать самец бразильского крокодила в самый разгар брачного сезона, включая, пожалуй, и окружающее его болото. Сильный мускусный запах.
— Общая куча… — пробивался сквозь зеленоватый туман бормочущий голос, и снова исчезал куда то, вещая что-то ему одному ясное.
Сидящие сочились. Беда подкралась к ним незаметно, внезапно, и накрыла пишущих своим зеленоватым, вонючим покрывалом. Мозг их замутился моментом, и через пятнадцать минуть после наступления беды они уже не могли подняться и убежать, и знали лишь, что им нужно дописать то, что вещает в далекий бубнящий голос.
И они писали — толпа странных рыхлых силуэтов, среди парящего марева, сидящие бок о бок за дряхлыми деревянными партами. И упорно давили на выскальзывающие ручки.
Иногда они разговаривали — когда становилось страшно молчать и сонные, хриплые голоса прорезали тишину, мешаясь с бормотанием лектора:
— Это что там написано? — спрашивал один.
— Извините, не вижу без очков, — отвечал второй и смахивал с блестящих глаз вонючую слизистую слезу салатного цвета.
Из окна смотрела ночь. Вроде бы всходила луна, но совершенно терялась в мерзко пахнущих испарениях. А может, это была вовсе не луна, а просто еле виднелась круглая лампа на потолке.
Хлюпало сильнее. Слизь стекала крохотными водопадами, колыхалась в такт голосу лектора. Сидящие медленно растворялись, но по прежнему пытались записать вещаемое.
Получалось плохо. Ручка выскальзывала из размягчившихся пальцев, липла к слизи и пыталась писать зеленоватыми разводами.
Сидящие тихо ругались. Их голоса звучали квакающе, словно сгусток соплей попал им в голосовые связки. Но это было не так. На самом деле их связки и были этим сгустком соплей. И становились все жиже. Лектор бубнил. В зале царила жара и черные тараканы легионами выбегали из щелей в полу, спасаясь от локальных слизистых Ниагар.
— Послушайте, как вы держите ручку? Я боюсь у меня срослись пальцы… — Нет проблем. Утопи ручку поглубже в культяпки и так задерживай — Спасибо… — Не боись друг, допишем.
— Допишем… — отозвалось эхом несколько голосов.
Ручки смачно чавкали по бумаге.
Черная кожаная куртка дорогущим Титаником влилась в слизевую Миссисипи и потихоньку стекала вниз по ступеням.
— Ловите куртку! — шикнул кто-то, — она денег стоит.
С чмоканьем куртку поймали. С всплеском кинули обратно:
— В ней владелец, пусть плывет себе.
— Пусть… — Отползите, мне же не видно!
Шмяк — тяжелая туша с кривыми желеобразными обрубками вместо рук и ног, тяжело рухнула в проход между партами и потихонечку заскользила вниз. На том, вросшем в плечи выступе, где когда-то была голова вяло, перекатывались полтора сросшихся задумчивых глаза, похожих на яичные желтки. Обрубки дергались, пытались писать, но им это уже было не дано.
— Ну вот! Видите, что вы наделали! Он теперь не допишет… — Сам виноват, писать мешал… да уберите же ваши сопли!
— Прости друг, насморк.
Гневные вздохи, сопенье и хлюпанье. В человеческом теле не много воды — около пяти литров, половина оцинкованного хозяйственного ведра. Но вот если она будет вытекать медленно… Сидящие текли уже сорок пять минут и даже самые высокие и худые стали похожи на страдающих водянкой карликов. Растворялось все — кости, мышцы и отчаянно пытающийся спасти сознание, мозг.
Капля слизи звучно шлепнулась на мертвую муху. Крылья ее покрылись слюдяной пленкой, заблестели. Дрогнула мохнатая лапка, и вот уже летний паразит с жужжанием взвился в зловонный воздух зала.
Голос лектора теперь звучал натужно, с трудом, перемежаясь тяжелым дыханием и хлюпающими хрипами. Но продолжал бубнить свое:
— Выполнить… расчет… ускоренной… Сидящие внимали. А что им еще оставалось делать? У некоторых ручка выпадала из культяпок, и они бессильно плакали зеленоватыми слезами.
Дышать в комнате было уже нечем. Места за партами пустели — одежда оставалась валяться на старых досках, а ее ранее гордые обладатели, частично стекали вниз зелеными ручейками, а частично вливались паром в общую и без того зловонную атмосферу.
— Ыыыхх… — и в ряду сидящих становилось одним меньше. Процесс распада ускорялся. Большие, старые часы на стене, теперь видимые лишь стремительно оживающим мухам, показывали без пяти восемь.
Тишину нарушало только слабое и сонное бормотание вдалеке. Самого говорившего видно не было, вязкий туман, что скапливался в зале последние пол часа, дрожал, колыхался и начисто скрывал собой отдаленные предметы.
За окном была тьма и мертвые осенние мухи. Сама осень уже успела закончится и сбежать в неизвестные жаркие страны. А вот мух позабыла.
Хотя мухи то, сейчас никого не интересовали.
Пахло в зале неприятно — так может благоухать самец бразильского крокодила в самый разгар брачного сезона, включая, пожалуй, и окружающее его болото. Сильный мускусный запах.
— Общая куча… — пробивался сквозь зеленоватый туман бормочущий голос, и снова исчезал куда то, вещая что-то ему одному ясное.
Сидящие сочились. Беда подкралась к ним незаметно, внезапно, и накрыла пишущих своим зеленоватым, вонючим покрывалом. Мозг их замутился моментом, и через пятнадцать минуть после наступления беды они уже не могли подняться и убежать, и знали лишь, что им нужно дописать то, что вещает в далекий бубнящий голос.
И они писали — толпа странных рыхлых силуэтов, среди парящего марева, сидящие бок о бок за дряхлыми деревянными партами. И упорно давили на выскальзывающие ручки.
Иногда они разговаривали — когда становилось страшно молчать и сонные, хриплые голоса прорезали тишину, мешаясь с бормотанием лектора:
— Это что там написано? — спрашивал один.
— Извините, не вижу без очков, — отвечал второй и смахивал с блестящих глаз вонючую слизистую слезу салатного цвета.
Из окна смотрела ночь. Вроде бы всходила луна, но совершенно терялась в мерзко пахнущих испарениях. А может, это была вовсе не луна, а просто еле виднелась круглая лампа на потолке.
Хлюпало сильнее. Слизь стекала крохотными водопадами, колыхалась в такт голосу лектора. Сидящие медленно растворялись, но по прежнему пытались записать вещаемое.
Получалось плохо. Ручка выскальзывала из размягчившихся пальцев, липла к слизи и пыталась писать зеленоватыми разводами.
Сидящие тихо ругались. Их голоса звучали квакающе, словно сгусток соплей попал им в голосовые связки. Но это было не так. На самом деле их связки и были этим сгустком соплей. И становились все жиже. Лектор бубнил. В зале царила жара и черные тараканы легионами выбегали из щелей в полу, спасаясь от локальных слизистых Ниагар.
— Послушайте, как вы держите ручку? Я боюсь у меня срослись пальцы… — Нет проблем. Утопи ручку поглубже в культяпки и так задерживай — Спасибо… — Не боись друг, допишем.
— Допишем… — отозвалось эхом несколько голосов.
Ручки смачно чавкали по бумаге.
Черная кожаная куртка дорогущим Титаником влилась в слизевую Миссисипи и потихоньку стекала вниз по ступеням.
— Ловите куртку! — шикнул кто-то, — она денег стоит.
С чмоканьем куртку поймали. С всплеском кинули обратно:
— В ней владелец, пусть плывет себе.
— Пусть… — Отползите, мне же не видно!
Шмяк — тяжелая туша с кривыми желеобразными обрубками вместо рук и ног, тяжело рухнула в проход между партами и потихонечку заскользила вниз. На том, вросшем в плечи выступе, где когда-то была голова вяло, перекатывались полтора сросшихся задумчивых глаза, похожих на яичные желтки. Обрубки дергались, пытались писать, но им это уже было не дано.
— Ну вот! Видите, что вы наделали! Он теперь не допишет… — Сам виноват, писать мешал… да уберите же ваши сопли!
— Прости друг, насморк.
Гневные вздохи, сопенье и хлюпанье. В человеческом теле не много воды — около пяти литров, половина оцинкованного хозяйственного ведра. Но вот если она будет вытекать медленно… Сидящие текли уже сорок пять минут и даже самые высокие и худые стали похожи на страдающих водянкой карликов. Растворялось все — кости, мышцы и отчаянно пытающийся спасти сознание, мозг.
Капля слизи звучно шлепнулась на мертвую муху. Крылья ее покрылись слюдяной пленкой, заблестели. Дрогнула мохнатая лапка, и вот уже летний паразит с жужжанием взвился в зловонный воздух зала.
Голос лектора теперь звучал натужно, с трудом, перемежаясь тяжелым дыханием и хлюпающими хрипами. Но продолжал бубнить свое:
— Выполнить… расчет… ускоренной… Сидящие внимали. А что им еще оставалось делать? У некоторых ручка выпадала из культяпок, и они бессильно плакали зеленоватыми слезами.
Дышать в комнате было уже нечем. Места за партами пустели — одежда оставалась валяться на старых досках, а ее ранее гордые обладатели, частично стекали вниз зелеными ручейками, а частично вливались паром в общую и без того зловонную атмосферу.
— Ыыыхх… — и в ряду сидящих становилось одним меньше. Процесс распада ускорялся. Большие, старые часы на стене, теперь видимые лишь стремительно оживающим мухам, показывали без пяти восемь.
Страница 1 из 2
