Йоль

С Валфом Милдред познакомилась еще в университете на дне рождения Джерри. В тот же день они переспали. Милдред, очевидно, была пьяна, иначе ей не пришло бы в голову лечь в постель с долговязым худым Валфом, Валфом в свитере с вытянутыми петлями и серой полоской от карандаша (Валф рисовал всегда, когда не ел, не спал и не занимался с кем-нибудь любовью) на нижней губе. Милдред была пьяна и потому, когда Валф, небрежно стряхивая пепел с сигареты (ему приходилось тянуться через ее грудь, полуприкрытую грязноватым одеялом), предложил праздновать Йоль вместе с ним, Милдрет глуповато хихикнула и согласилась. Потом она спросила, что такое этот его Йоль, и заснула еще прежде чем Валф начал объяснять про символику языческих праздников и прочую муру, до которой Милдред дела не было.

Про свое обещание Милдред благополучно забыла уже следующим утром, сидя с ногами на кровати Валфа и раздирая свои жесткие черные волосы расческой, пока он курил (пальцы у него были желтые от табака и с шишками-мозолями от карандаша) и рисовал ее. Карандаш был черным, мягким, оставлял следы, похожие на следы угля, но глаза нарисованной Милдред все равно казались голубыми (ярче, чем в жизни), губы алыми, словно она пила свежую кровь (или просто накрасила их дорогой яркой помадой, вроде той, которой красилась Эбби, вместе с которой Милдред снимала квартиру и ужасно ей завидовала), соски — темно-розовыми и кожа — молочной и нежной.

Именно поэтому Милдред была ужасно удивлена полмесяца спустя, когда в дверь ей позвонили в двенадцатом часу вечера двадцать первого декабря, а на пороге был Валф — с охапкой смолистых еловых веток, торчащих из пластикового пакета, с бутылкой дешевого вина. Эбби, стоя в дверях гостиной с кружкой какао в руках, рассматривала его внимательно и чуть брезгливо, а Милдред сгорала со стыда — к Эбби, небось, ходят не такие мужчины, вчера, например, подвозил хозяин книжного с проспекта на дорогущей машине, и пальто у него тоже было элегантное и дорогое. и портсигар — золотой, с гравировкой… а у Милдред — Валф в драной куртке, из которой вылезает синтепон, и с веником еловых веток. И теперь Эбби уж точно будет помнить про него, а не про то, что Милдред встречалась с сыном ректора университета, где учатся они обе, и даже вроде как почти с ним обручилась, и, может, даже обручится окончательно после Рождества.

— Ты обещала праздновать со мной Йоль, — говорит Валф, не здороваясь и не извиняясь за то, что явился в такое время.

— Йоль сегодня.

— Йоль! — оживляется Эбби до того, как Милдред успевает открыть рот и сказать что-нибудь про то, что она была не в себе, и вообще, уже поздно, и не пошел бы ты отсюда, а? Эбби хитро улыбается и косит на Милдред удлиненным глазом, лисица, как есть лисица.

— Йоль — это очень интересно, — ангельским тоном говорит Эбби, хоть отродясь ей не был интересен никакой Йоль.

— Милдред, ну дай ему войти! — говорит Эбби и разглядывает его, запоминает все до мельчайших подробностей, потом будет что припомнить Милдред, когда та в очередной раз будет хвастаться своим ректоренком.

На Йоль дома украшаются еловыми ветками и зажигается ритуальный костер, как символ сгорания темной половины года. Чем ярче горит огонь, тем лучше, и тем слабее нечистая сила, рвущаяся в дом. Зажигать иной свет опасно — злые духи бродят по улицам и высматривают светящиеся окна.

Эбби балансирует на спинке кресла, сбросив темно-синие мягкие тапочки, и прикалывает к шторе еловую ветку степлером и бельевыми прищепками. На другом конце комнаты Милдред просовывает еще одну ветку в ручки шкафчика. Посреди ковра водружен колченогий стул с обломанной спинкой (валялся в кладовке и ждал своего часа лет сто, должно быть), на нем — жестяной тазик из той же кладовки, в тазик напиханы другие ветки пополам с мятой бумагой. Валф, супясь, их поджигает.

— Не могу поверить, что мы это делаем, — бормочет Милдред.

Эбби звонко смеется, спрыгивает со спинки кресла, усаживается прямо на ковер, скрестив длинные красивые ноги и опершись руками позади себя. Так ее грудь видна лучше всего, и красиво струятся по спине темно-медовые волосы, Эбби очень любит так сидеть. Милдред садится напротив нее по-турецки, так что из-под джинсовой юбки видны белые трусики, заплетает волосы в толстую косу. Валф клацает выключателем, и в комнате становится совершенно темно, теперь их лица освещаются только отсветами огня да еще — электронными часами с нездорово-зеленым табло. Глаза кажутся глубоко запавшими, и впалыми щеки, а скулы выступают тяжело и веско, делая лица похожими на черепа.

— На самом деле, — говорит Валф и закуривает (белый пробор похож на удар, рассекший его голову).

— Что-то по-настоящему плохое может случиться только с тем, кто знает, чего ожидать.

— А как же ужастики? — бросает вызов Эбби и разливает вино, Валф откупорил его минуту назад.

— Милли, ты пьешь? Ну неважно, пьешь…