Гражданин Сюзюкин ковырял вилкой яичницу и тупо глядел на стол. «Все равно я выбьюсь в люди», — злобно думал Сюзюкин.
Добавить в моё избранное
6 мин, 45 сек 12722
Тут в поле его зрения вбежал таракан и двинулся к хлебу.
Сюзюкин считал себя человеком начитанным, а потому грамотным и продвинутым в эзотерических науках. Не зная карму таракана и не желая ухудшать свою, Сюзюкин дунул на насекомое, и то вылетело с поля зрения.
«Человек — кузнец своего счастья», — совершенно не в такт своей эзотерической продвинуто-начитанности подумал Сюзюкин и сглотнул кусок яичницы. Кусок похлюпал по зубам и сполз в пищевод. «На этот раз точно издадут мою рукопись, — размышлял Сюзюкин, — На мои стихи обратят внимание. Мой талант, мою гениальность заметят. Я добьюсь своей цели!». Сюзюкин воткнул вилку в последний кусок яичницы и отхлебнул холодный кофе.
На столе появился таракан. «Опять он», — узнал Сюзюкин и уже намахнулся банкой из-под кофе, но, вспомнив о карме, снова дунул. Таракана опять унесло от смерти. Сюзюкин сгреб со стола хлебные крошки и бросил в окно: птицы тоже наши ближние, и их тоже, значит, нужно любить.
Слава и признание были мечтой, целью Сюзюкина. Поэт Сюзюкин был уверен, что он им покажет. Им, это и редакторам литературных журналов, и преподавателям института, который Сюзюкин когда-то бросил, и начальнику по работе. Но чем больше было «показать», тем больше людей прибавлялось к числу потенциальных зрителей, которым в недалеком будущем должен был показаться Сюзюкин во всем ослепительном сиянии своего наконец-то всеми признанного таланта. Главное — побольше упорства и упрямства.
Таракан бежал вперед. Нужно есть. Впереди еда. Он видел ее дважды. Что-то дважды отшвыривало его от еды. Он должен взять еду. Если неведомая сила отшвырнет в третий раз, он пойдет в четвертый, в пятый, в шестой… Опасности нет. Даже приятно: сначала скользишь, потом летишь, после — плавно приземляешься. Приятно, но надоело: хочется есть. Главное — побольше упорства и упрямства, и тогда усилия будут вознаграждены пищей.
— Блин, да ты, тупорылый, настоиграл уже! — взорвался Сюзюкин и накрыл таракана книгой о вкусной и здоровой еде. «Видать, на роду у него было написано», — пронеслось в эзотерически-затронутом мозгу Сюзюкина.
Вытерев книгу о край умывальника и смыв усатую и ногастую лепешку струей воды, Сюзюкин оделся, схватил папку с рукописью со стола и вылетел из дома. До встречи с местным, но влиятельным литератором оставалось минут двадцать.
«В этот раз мне повезет. Все случайности исключены. В прошлый раз я понял это по его глазам: он мне нужен как издатель, а я ему — как поэт», — стучали мысли в такт шагам.
Толкнув дверь подъезда, Сюзюкин вывалился на улицу и тут же услышал дребезжащий грохот за спиной. Оглянувшись, Сюзюкин сжался: подпрыгивая по булыжной мостовой, на него мчался сошедший с рельсов трамвай.
«Видно, на роду у него было написано», — пронеслось в голове Сюзюкина, и тут же голова треснула от удара о красную морду трамвая.
Швея-мотористка Ливанова с детства ненавидела тараканов. За то, что они шевелят усами, за то, что они быстро бегают, за то, что живут.
Любимым занятием Ливановой было часами сидеть в кресле и неторопливо оглядывать стены, пол, стол, телевизор. Заметив таракана, она вскакивала, газетой смахивала врага на пол и с хрустом топтала.
Просидев в кресле около двух часов и не увидев ни одного таракана, она пошла на кухню. И тут же увидела на краю умывальника шевеление ненавистных усов. Прыгнув вперед, Ливанова ухватила двумя пальцами один ус насекомого и, размахнувшись, бросила таракана на горящую конфорку газовой плиты. Таракан треснул и, завоняв горелым, замерцал угольком. Подождав, пока уголек почернеет и рассыплется золой, Ливанова помыла пальцы под краном и, взяв фарфоровый бокальчик, решила попить воды. Первый же глоток попал в дыхательные пути.
Когда муж вернулся с работы, Ливанова уже похолодела.
Работник санэпидемстанции Бартерман по долгу службы вынужден был бороться с тараканами. Ненависти к насекомым у него не было. Была лишь привычка выполнять свою работу аккуратно и основательно.
С баллоном за спиной и респиратором на лице он продвигался по котельной хлебозавода, и смертоносные струйки из распылителя осыпали со стен щедрый урожай огромных черных тараканов.
Проходя мимо котлов с гудящими газовыми горелками, Бартерман случайно заглянул в топку. Там, прямо из горелки, в прозрачно-голубых волнах пламени, вылезал на свет рыжий таракан. Бартерман не успел удивиться ни тому, что в месте обитания черных тараканов появился рыжий, ни даже тому, что таракан живет в огне и газе. Сработал профессионализм: распыленная струя тараканьей смерти ударила в горелку.
Раздался хлопок. Потом — взрыв баллона за спиной Бартермана. И, в конце концов, все накрыл огромный шар пламени, рванувший из газораспределительного устройства.
После того, как все прогорело, и пожарные хлопьями пены остудили раскаленные кирпичи, из развалин были вынесены лишь останки двух кочегаров.
Сюзюкин считал себя человеком начитанным, а потому грамотным и продвинутым в эзотерических науках. Не зная карму таракана и не желая ухудшать свою, Сюзюкин дунул на насекомое, и то вылетело с поля зрения.
«Человек — кузнец своего счастья», — совершенно не в такт своей эзотерической продвинуто-начитанности подумал Сюзюкин и сглотнул кусок яичницы. Кусок похлюпал по зубам и сполз в пищевод. «На этот раз точно издадут мою рукопись, — размышлял Сюзюкин, — На мои стихи обратят внимание. Мой талант, мою гениальность заметят. Я добьюсь своей цели!». Сюзюкин воткнул вилку в последний кусок яичницы и отхлебнул холодный кофе.
На столе появился таракан. «Опять он», — узнал Сюзюкин и уже намахнулся банкой из-под кофе, но, вспомнив о карме, снова дунул. Таракана опять унесло от смерти. Сюзюкин сгреб со стола хлебные крошки и бросил в окно: птицы тоже наши ближние, и их тоже, значит, нужно любить.
Слава и признание были мечтой, целью Сюзюкина. Поэт Сюзюкин был уверен, что он им покажет. Им, это и редакторам литературных журналов, и преподавателям института, который Сюзюкин когда-то бросил, и начальнику по работе. Но чем больше было «показать», тем больше людей прибавлялось к числу потенциальных зрителей, которым в недалеком будущем должен был показаться Сюзюкин во всем ослепительном сиянии своего наконец-то всеми признанного таланта. Главное — побольше упорства и упрямства.
Таракан бежал вперед. Нужно есть. Впереди еда. Он видел ее дважды. Что-то дважды отшвыривало его от еды. Он должен взять еду. Если неведомая сила отшвырнет в третий раз, он пойдет в четвертый, в пятый, в шестой… Опасности нет. Даже приятно: сначала скользишь, потом летишь, после — плавно приземляешься. Приятно, но надоело: хочется есть. Главное — побольше упорства и упрямства, и тогда усилия будут вознаграждены пищей.
— Блин, да ты, тупорылый, настоиграл уже! — взорвался Сюзюкин и накрыл таракана книгой о вкусной и здоровой еде. «Видать, на роду у него было написано», — пронеслось в эзотерически-затронутом мозгу Сюзюкина.
Вытерев книгу о край умывальника и смыв усатую и ногастую лепешку струей воды, Сюзюкин оделся, схватил папку с рукописью со стола и вылетел из дома. До встречи с местным, но влиятельным литератором оставалось минут двадцать.
«В этот раз мне повезет. Все случайности исключены. В прошлый раз я понял это по его глазам: он мне нужен как издатель, а я ему — как поэт», — стучали мысли в такт шагам.
Толкнув дверь подъезда, Сюзюкин вывалился на улицу и тут же услышал дребезжащий грохот за спиной. Оглянувшись, Сюзюкин сжался: подпрыгивая по булыжной мостовой, на него мчался сошедший с рельсов трамвай.
«Видно, на роду у него было написано», — пронеслось в голове Сюзюкина, и тут же голова треснула от удара о красную морду трамвая.
Швея-мотористка Ливанова с детства ненавидела тараканов. За то, что они шевелят усами, за то, что они быстро бегают, за то, что живут.
Любимым занятием Ливановой было часами сидеть в кресле и неторопливо оглядывать стены, пол, стол, телевизор. Заметив таракана, она вскакивала, газетой смахивала врага на пол и с хрустом топтала.
Просидев в кресле около двух часов и не увидев ни одного таракана, она пошла на кухню. И тут же увидела на краю умывальника шевеление ненавистных усов. Прыгнув вперед, Ливанова ухватила двумя пальцами один ус насекомого и, размахнувшись, бросила таракана на горящую конфорку газовой плиты. Таракан треснул и, завоняв горелым, замерцал угольком. Подождав, пока уголек почернеет и рассыплется золой, Ливанова помыла пальцы под краном и, взяв фарфоровый бокальчик, решила попить воды. Первый же глоток попал в дыхательные пути.
Когда муж вернулся с работы, Ливанова уже похолодела.
Работник санэпидемстанции Бартерман по долгу службы вынужден был бороться с тараканами. Ненависти к насекомым у него не было. Была лишь привычка выполнять свою работу аккуратно и основательно.
С баллоном за спиной и респиратором на лице он продвигался по котельной хлебозавода, и смертоносные струйки из распылителя осыпали со стен щедрый урожай огромных черных тараканов.
Проходя мимо котлов с гудящими газовыми горелками, Бартерман случайно заглянул в топку. Там, прямо из горелки, в прозрачно-голубых волнах пламени, вылезал на свет рыжий таракан. Бартерман не успел удивиться ни тому, что в месте обитания черных тараканов появился рыжий, ни даже тому, что таракан живет в огне и газе. Сработал профессионализм: распыленная струя тараканьей смерти ударила в горелку.
Раздался хлопок. Потом — взрыв баллона за спиной Бартермана. И, в конце концов, все накрыл огромный шар пламени, рванувший из газораспределительного устройства.
После того, как все прогорело, и пожарные хлопьями пены остудили раскаленные кирпичи, из развалин были вынесены лишь останки двух кочегаров.
Страница 1 из 2
