Маленькая девочка стояла на холме, лицом к засыпающему городу. Волосы ее, шелковистую черную гриву, отдувал назад влажный ветер. Город во сне вздыхал и ворочался, подмаргивал слепыми огоньками окраин и более яркими — в центре. Остальное съедал туман. Туман заполнял щели и пустоты, трещины в тротуаре, как яичная замазка наполняет трещины в корке пирога. Девочка смотрела на город, но город не видел ее — и тем лучше для города.
Добавить в моё избранное
4 мин, 22 сек 19734
Еще на холме, который по сути был мусорной кучей, гигантской и зловонной помойкой, довлеющей над саманными домишками и новенькими краснокирпичными особняками, и даже, кажется, над горбатыми громадами гор — так вот, за спиной девочки стоял некто, здоровенный и неловкий, с большими руками. Он не знал, куда пристроить эти неуклюжие клешни, и от этого все пожимался, и поеживался, и зевал на ветру. В спину ему светила луна. Возможно, когда-то его звали Федюнчиком. Он был совершенно мертв.
— Двенадцатая ящерица, — звонко произнесла девочка.
— Мне нужна двенадцатая ящерица.
— Да, моя хорошая, — проговорил бы Федюнчик, кабы голосовые связки его совершенно не сгнили.
Но, поскольку связки сгнили, говорить он не мог и только промычал-проперхал что-то, выдавливая из горла жирных белых личинок.
Девочка подняла ручку и ткнула пальцем в спину просыпающегося города, в одну из улиц, в один из домов. Ноготок на ее пальце, чистый и розовый, как у младенца или как после маникюрного салона, сверкнул в лучах луны, словно луна на мгновение сделалась солнцем.
Виктор не знал, что делать. То есть обычно знал, но в присутствии Вероники совершенно терялся. В робком, краснеющем и заикающемся недотепе деловые партнеры ни за что не признали бы напористого и цепкого парня. А он и робел, и краснел, и заикался, и не соображал, куда ее пригласить, и приглашал в совершенно дебильные места — к примеру, в «Деревяшку». А она вообще не пила пива. Не выносила. Он не собирался везти Веронику в эту кафешку, а, наоборот, попросил одеться понарядней, для клуба. Но такси почему-то остановил перед «Деревяшкой». И они вошли, и сели под деревом — дерево напоминало старого кудлатого пса, и казалось, что с ветвей, как с собачьих ушей, того и гляди посыпятся клещи. Но это просто ветер разгулялся. Уже стемнело, и в электрическом свете тень от листьев на грубой поверхности стола казалась необыкновенно нежной, четкой и ажурной. Вероника повела по тени пальцем, как будто прослеживая маршрут в запутанных переулках. Ее ноготь скребнул по столу. Звук вышел неприятный до дрожи, и в эту секунду Виктору почему-то захотелось вскочить, перемахнуть через невысокую стенку и побежать прочь. Вместо этого он накрыл ладонь Вероники своей рукой. Откуда-то вынырнул человечек с огромным ведром, наполненным маленькими, упакованными в негнущийся полиэтилен розовыми букетами. Так и не отнимая руки, Виктор левой полез в карман и расплатился. Невзрачные розочки, днем бордовые или бархатисто-красные, а в фонарном свете какие-то мутные, пахли дешевым парфюмом. Вероника не посмотрела на розы. Кривя губы, она глядела на круглый желтый фонарь. Ярко, по-клубному накрашенные губы, резкий размах теней над глазами. Гримаса делала ее лицо одновременно печальным и равнодушным.
— Да, — сказала она.
— Что — да? — глупо переспросил Виктор.
— Все — да. Все, что ты хочешь — да.
— Подожди… — испуганно пробормотал Виктор.
Он ждал этого, ждал давно, но чтобы все оказалось решено вот так, сразу… — Холодно, — сказала Вероника.
— Ты не заметил, как похолодало? Пошли домой.
— Ко мне домой?
— Ко мне.
Она встала из-за стола, гибко развернулась, сверкнув змеиной, изумрудной чешуей вечернего платья. С дерева посыпались капли, пронесло несколько опавших листков, и они шурхнули, тоже по-змеиному — шурх-шурх.
Виктор не любил пустырь перед домом Вероники, с одной стороны огороженный стеной защитного цвета, и грудой обгоревших кирпичей — всем, что осталось от двухэтажного дома — с другой. Днем здесь паслись овцы и играла малышня, а ночью только маслянисто блестела в лужах полная луна. Единственный фонарь в конце переулка остался за спиной. Таксист почему-то заупрямился, забормотал по-киргизски и, захлопнув дверцу, быстро укатил. Виктор вел девушку под руку. Ветер подталкивал их в спину. Высокие каблуки Вероники вдавливались в грязь с неприятным чпоканьем. Виктору даже казалось, что девушка с удовольствием давит грязь каблуком, будто под ногой у нее не земля, а что-то мерзкое — червяк или мокрица, или лицо ненавистного ей человека. И рука ее, вот сейчас, под ладонью Виктора, оказалась слишком податливой — не человеческая плоть, а какое-то творожное тесто. «Тьфу, что за дрянь в голову лезет!» — успел подумать Виктор, а больше ничего подумать не успел, потому что в спину его сильно толнкнули. Тупое, холодное и тяжелое, вроде строительной бабы, ударило между лопаток, и Виктор полетел в грязь. Упал. Услышал резкий вскрик Вероники. Перевернулся на спину. В лицо ему хищно блеснула луна. Земля под ладонями осклизло растекалась. Приподнявшись, Виктор увидел, как что-то большое и чешуйчатое, как ящерица с перебитым позвоночником, неловко ползет прочь. Оно выкидывало вперед белые отростки («руки, Витёк, руки») и подтягивалось, и тянулось — нелепое, как нелеп всякий калека. Виктор чувствовал, что должен пожалеть ящерицу, однако тварь вызывала лишь омерзение.
— Двенадцатая ящерица, — звонко произнесла девочка.
— Мне нужна двенадцатая ящерица.
— Да, моя хорошая, — проговорил бы Федюнчик, кабы голосовые связки его совершенно не сгнили.
Но, поскольку связки сгнили, говорить он не мог и только промычал-проперхал что-то, выдавливая из горла жирных белых личинок.
Девочка подняла ручку и ткнула пальцем в спину просыпающегося города, в одну из улиц, в один из домов. Ноготок на ее пальце, чистый и розовый, как у младенца или как после маникюрного салона, сверкнул в лучах луны, словно луна на мгновение сделалась солнцем.
Виктор не знал, что делать. То есть обычно знал, но в присутствии Вероники совершенно терялся. В робком, краснеющем и заикающемся недотепе деловые партнеры ни за что не признали бы напористого и цепкого парня. А он и робел, и краснел, и заикался, и не соображал, куда ее пригласить, и приглашал в совершенно дебильные места — к примеру, в «Деревяшку». А она вообще не пила пива. Не выносила. Он не собирался везти Веронику в эту кафешку, а, наоборот, попросил одеться понарядней, для клуба. Но такси почему-то остановил перед «Деревяшкой». И они вошли, и сели под деревом — дерево напоминало старого кудлатого пса, и казалось, что с ветвей, как с собачьих ушей, того и гляди посыпятся клещи. Но это просто ветер разгулялся. Уже стемнело, и в электрическом свете тень от листьев на грубой поверхности стола казалась необыкновенно нежной, четкой и ажурной. Вероника повела по тени пальцем, как будто прослеживая маршрут в запутанных переулках. Ее ноготь скребнул по столу. Звук вышел неприятный до дрожи, и в эту секунду Виктору почему-то захотелось вскочить, перемахнуть через невысокую стенку и побежать прочь. Вместо этого он накрыл ладонь Вероники своей рукой. Откуда-то вынырнул человечек с огромным ведром, наполненным маленькими, упакованными в негнущийся полиэтилен розовыми букетами. Так и не отнимая руки, Виктор левой полез в карман и расплатился. Невзрачные розочки, днем бордовые или бархатисто-красные, а в фонарном свете какие-то мутные, пахли дешевым парфюмом. Вероника не посмотрела на розы. Кривя губы, она глядела на круглый желтый фонарь. Ярко, по-клубному накрашенные губы, резкий размах теней над глазами. Гримаса делала ее лицо одновременно печальным и равнодушным.
— Да, — сказала она.
— Что — да? — глупо переспросил Виктор.
— Все — да. Все, что ты хочешь — да.
— Подожди… — испуганно пробормотал Виктор.
Он ждал этого, ждал давно, но чтобы все оказалось решено вот так, сразу… — Холодно, — сказала Вероника.
— Ты не заметил, как похолодало? Пошли домой.
— Ко мне домой?
— Ко мне.
Она встала из-за стола, гибко развернулась, сверкнув змеиной, изумрудной чешуей вечернего платья. С дерева посыпались капли, пронесло несколько опавших листков, и они шурхнули, тоже по-змеиному — шурх-шурх.
Виктор не любил пустырь перед домом Вероники, с одной стороны огороженный стеной защитного цвета, и грудой обгоревших кирпичей — всем, что осталось от двухэтажного дома — с другой. Днем здесь паслись овцы и играла малышня, а ночью только маслянисто блестела в лужах полная луна. Единственный фонарь в конце переулка остался за спиной. Таксист почему-то заупрямился, забормотал по-киргизски и, захлопнув дверцу, быстро укатил. Виктор вел девушку под руку. Ветер подталкивал их в спину. Высокие каблуки Вероники вдавливались в грязь с неприятным чпоканьем. Виктору даже казалось, что девушка с удовольствием давит грязь каблуком, будто под ногой у нее не земля, а что-то мерзкое — червяк или мокрица, или лицо ненавистного ей человека. И рука ее, вот сейчас, под ладонью Виктора, оказалась слишком податливой — не человеческая плоть, а какое-то творожное тесто. «Тьфу, что за дрянь в голову лезет!» — успел подумать Виктор, а больше ничего подумать не успел, потому что в спину его сильно толнкнули. Тупое, холодное и тяжелое, вроде строительной бабы, ударило между лопаток, и Виктор полетел в грязь. Упал. Услышал резкий вскрик Вероники. Перевернулся на спину. В лицо ему хищно блеснула луна. Земля под ладонями осклизло растекалась. Приподнявшись, Виктор увидел, как что-то большое и чешуйчатое, как ящерица с перебитым позвоночником, неловко ползет прочь. Оно выкидывало вперед белые отростки («руки, Витёк, руки») и подтягивалось, и тянулось — нелепое, как нелеп всякий калека. Виктор чувствовал, что должен пожалеть ящерицу, однако тварь вызывала лишь омерзение.
Страница 1 из 2
