С самого утра у Веры Павловны болела голова. Она теперь с удовольствием прекратила бы урок, но нельзя было прервать четвертную контрольную по алгебре. И пожилая женщина вставала из-за учительского стола и проходила между рядов, наблюдая за работой учеников.
Добавить в моё избранное
5 мин, 47 сек 8384
Вера помнила, как боялась сыплющейся на голову трухи, и странно громкого писка крыс — копошащиеся под ногами твари чем-то напоминали наглых гитлеровцев.
Скоро над уцелевшими домами повисла мерзко унылая тишина. Не было слышно ни тиканья часов, ни пения граммофонов и радиоточек. Вере даже казалось, что она на мгновенье оглохла.
Зато вскоре этот вакуум заполнила та самая ненавистная речь. Немцы смеялись, играли на губных гармошках и зазывали испуганных отставших от эвакуированных трестов машинисток.
На стенах домов сохли свежие приказы — с них хищно смотрел одноглавый немецкий орёл — в этих листовках предлагалось всем явиться на немецкую биржу труда.
Вера вспомнила, как обрадовалась, что еще не успела стать комсомолкой — на рыночной площади в петле уже болталась их школьная активистка Тася Морозова.
Вере было не по себе — тело Таси было исковеркано — в него тыкали тупыми ножами, одна из грудей была лишена соска, а на спине, чуть пониже спины краснела выжженная пятиконечная звезда.
Вера не помнила, как оказалась в той стылой комнате. Она не пыталась понять, что здесь было раньше. Ей было не по себе, от шуршания пера по бумаге и странных вздохов толстого, пропахшего постным маслом, писаря.
Один из офицеров повелительно прокричал немецкий глагол. Вера попыталась перевести этот крик, но мозг отказывался отыскивать русское слово взамен грязного немецкого.
— Раздевайтесь, — подсказал чей-то ужасно знакомый голос.
Вера не сразу узнала Маргариту Генриховну. Та стояла, и с каким-то вызовом смотрела на свою бывшую ученицу.
Вера не помнила, как стала раздеваться, как оказалась голой. Пальцы немцев тянулись у её телу, словно жирные червяки, к начавшему протухать куску мяса.
Вере казалось, что она уже чует этот тошнотворный запах.
Было непонятно, откуда именно он исходит. Перед глазами Веры замелькали зеленоватые пятна, и она стала медленно оседать на пол.
— Вера. Вера Павловна.
Голая девушка осторожно теребила спящего педагога за рукав.
Девичье сердце готово было выскочить из груди — оставаться в запертом классе наедине с трупом было страшно.
— Слышишь, Катька, она, кажется, коньки отбросила.
— Ага, а мы сиди здесь, как в бане. Ну, её на фиг, — я одеваюсь.
Катя попыталась оторвать зад от сиденья, но тот, точно клеем был намазан.
Вера Павловна медленно приходила в себя. Она видела нечто розовое, отдаленно напоминающее праздничный воздушный шарик. Это розовое колыхалось, и его так и хотелось тронуть подушечкой пальца.
«Это же грудь. Женская грудь. Неужели, они послушались меня и разделись?! Но я же послушалась немцев».
Краска стыда ударила в лицо пожилой математичке.
— Вера Павловна, нам можно одеться?
— А вы разве голые? — невнятно, словно держа во рту горячую картофелину, пробормотала она, замечая испуганного взгляда ученицы.
Девушки взвизгнули и поспешили к оставленной одежде. Они торопливо прятали свою наготу и о чём-то осторожно шушукались.
— Вера Павловна, может Вам скорую помощь вызвать? Не бойтесь, мы ничего не скажем — честное комсомольское.
Вера Павловна качнула головой и махнула рукой. Девушки покосились на неё и, подхватив портфели, побрели к дверям — Ключ возьмите, — проговорила Вера Павловна.
Кругляшова вернулась. Взяла ключ.
— С Новым годом Вас. С Новым 1991 годом. Пусть он будет для вас сча… Голова Веры Павловны стукнулась о столешницу, а по коридору заенел очередной школьный звонок.
Скоро над уцелевшими домами повисла мерзко унылая тишина. Не было слышно ни тиканья часов, ни пения граммофонов и радиоточек. Вере даже казалось, что она на мгновенье оглохла.
Зато вскоре этот вакуум заполнила та самая ненавистная речь. Немцы смеялись, играли на губных гармошках и зазывали испуганных отставших от эвакуированных трестов машинисток.
На стенах домов сохли свежие приказы — с них хищно смотрел одноглавый немецкий орёл — в этих листовках предлагалось всем явиться на немецкую биржу труда.
Вера вспомнила, как обрадовалась, что еще не успела стать комсомолкой — на рыночной площади в петле уже болталась их школьная активистка Тася Морозова.
Вере было не по себе — тело Таси было исковеркано — в него тыкали тупыми ножами, одна из грудей была лишена соска, а на спине, чуть пониже спины краснела выжженная пятиконечная звезда.
Вера не помнила, как оказалась в той стылой комнате. Она не пыталась понять, что здесь было раньше. Ей было не по себе, от шуршания пера по бумаге и странных вздохов толстого, пропахшего постным маслом, писаря.
Один из офицеров повелительно прокричал немецкий глагол. Вера попыталась перевести этот крик, но мозг отказывался отыскивать русское слово взамен грязного немецкого.
— Раздевайтесь, — подсказал чей-то ужасно знакомый голос.
Вера не сразу узнала Маргариту Генриховну. Та стояла, и с каким-то вызовом смотрела на свою бывшую ученицу.
Вера не помнила, как стала раздеваться, как оказалась голой. Пальцы немцев тянулись у её телу, словно жирные червяки, к начавшему протухать куску мяса.
Вере казалось, что она уже чует этот тошнотворный запах.
Было непонятно, откуда именно он исходит. Перед глазами Веры замелькали зеленоватые пятна, и она стала медленно оседать на пол.
— Вера. Вера Павловна.
Голая девушка осторожно теребила спящего педагога за рукав.
Девичье сердце готово было выскочить из груди — оставаться в запертом классе наедине с трупом было страшно.
— Слышишь, Катька, она, кажется, коньки отбросила.
— Ага, а мы сиди здесь, как в бане. Ну, её на фиг, — я одеваюсь.
Катя попыталась оторвать зад от сиденья, но тот, точно клеем был намазан.
Вера Павловна медленно приходила в себя. Она видела нечто розовое, отдаленно напоминающее праздничный воздушный шарик. Это розовое колыхалось, и его так и хотелось тронуть подушечкой пальца.
«Это же грудь. Женская грудь. Неужели, они послушались меня и разделись?! Но я же послушалась немцев».
Краска стыда ударила в лицо пожилой математичке.
— Вера Павловна, нам можно одеться?
— А вы разве голые? — невнятно, словно держа во рту горячую картофелину, пробормотала она, замечая испуганного взгляда ученицы.
Девушки взвизгнули и поспешили к оставленной одежде. Они торопливо прятали свою наготу и о чём-то осторожно шушукались.
— Вера Павловна, может Вам скорую помощь вызвать? Не бойтесь, мы ничего не скажем — честное комсомольское.
Вера Павловна качнула головой и махнула рукой. Девушки покосились на неё и, подхватив портфели, побрели к дверям — Ключ возьмите, — проговорила Вера Павловна.
Кругляшова вернулась. Взяла ключ.
— С Новым годом Вас. С Новым 1991 годом. Пусть он будет для вас сча… Голова Веры Павловны стукнулась о столешницу, а по коридору заенел очередной школьный звонок.
Страница 2 из 2
