Схема

Было часов семь вечера, когда я подъезжал к поселку, но в окна электрички было ни черта уже не видно, словно стоял поздний вечер. Темно, темнее, чем перед грозой. Я вышел на перрон — тепло, темно и сыро, горят вдалеке огни разбросанных в холмистом лесу домиков. Не шесть соток, а дачки побогаче.

Со мной никто больше не вышел, да и поезд был почти пустой. Их счастье.

Поезд унесся, я пошел вниз по сбитым ступенькам. Было тихо, ни пьяных песен, ни музыки, ни запаха шашлыков, ни всяких лесных звуков. Залива не слышно, даже рельсы не дрожат, а поезд ведь ушел всего ничего.

Я перешел пути, зашагал по дороге. Вроде это та улица, если можно назвать такую дорогу улицей, что мне нужна. Осталось найти дом номер двадцать три. Хрен их разберешь, в такой темноте, сердито думал я, вот вроде номер три, хотя не видно толком из-за деревьев; но шагал я все медленнее — мои ноги, гораздо умнее моих мозгов, не хотели торопиться. Влажный воздух приклеивался к лицу и рукам. Я был уверен, что приманю всех комаров в округе, но ни одного насекомого не было.

Потом я увидел людей. Они переходили пути, спускались из своих домиков, в белевшей в темноте одежде, ногами в домашних шлепках стучали по асфальту — все в тишине, без единого слова, будто шли на гребаный флэшмоб.

Я задрожал. Липкий воздух сильнее прилегал к коже. Все люди — дачники? местные? из других поселков? их не так много, конец сезона, — шли вперед по дороге, подняв головы, смотря куда-то вперед и вверх.

Там, впереди, метрах в двухстах, стояло, загороженное деревьями, странное сооружение, размеров и формы которого так просто было не понять. Чуть больше дачного домика? Какой-то выгнутый домик? Оно тоже светилось желтым и красным, почти как окна в домиках, но так, будто было одним сплошным окном с хаотичным переплетением черной рамы, пересекавшей окно туда и сюда, наискось и вглубь.

Если это было когда-то домом, то очень давно, так давно, — хоть сто лет, хоть полмесяца, — что время больше не имело для него никакого значения. Я почувствовал, что для этого места уже ничего не могло иметь значения.

Я схватил за руку идущую мимо меня женщину, попытавшись задержать ее:

— Куда вы идете? Там что, пожар? — шепотом спрашивал я ее, и мой голос был готов сорваться в визг.

Она не ответила, ее глаза посмотрели сквозь меня: то есть казалось, что меня, Алексея Ивановича Кронника, двадцати лет, молодого мужчины среднего роста, вообще не было в системе координат этой женщины. Словно я выпадал из того, что заменяло ей привычные мне измерения.

Рука у нее была мягкая и вялая, такой температуры, как воздух вокруг; мне стало так страшно, что я выпустил ее руку и бросился бежать обратно, к перрону.

Понять, что это бесполезно, мне удалось, уже когда я добежал до переезда. С рельсами произошло что-то чудовищное — я никогда в жизни не слыхал о таком, не то, что не видывал. Железо стянулось, перекорежив ровные линии. Я наступил на первый рельс — моя нога без препятствия прошла сквозь нее, кусок рельса влажно растерся под подошвой, не как проржавевшее железо, а как… как… не знаю. Как будто он был из мокрого картона.

Я оглянулся: последние люди уже перешли переезд и теперь тянулись к без огня полыхающему — дому? Я понимал тогда и понимаю сейчас, что когда-то ведь и вправду это был дом, дом номер двадцать три, но сейчас говорить об этом как вообще о постройке было делом немыслимым.

Люди шли к нему тихой вереницей, и свет разгорался все ярче.

Я побежал так быстро, как мог, но бегать тут очень жарко. Мне удалось отойти метров на триста, наверное, в противоположную от этой… этого сторону. Сейчас я сижу в подвале одного из особнячков. Здесь прохладно, есть свет — по крайней мере, пока, — и нет окон. В большой прихожей я цапнул бумагу, пафосную, с инициалами, и такую же ручку. Меня звали Алексей Иванович Кронник, я был студентом третьего курса Политеха, и я знал человека, который ничего не понимал в физике, человека, который всю жизнь читал выдумку за выдумкой, человека, собравшего найденную им схему. Я пишу свое имя как можно чаще, чтобы, если сохранятся не все листы, про меня все-таки узнали. Нижний Новгород, Советская, 4.

Еще в прихожей висело ружье — висело, как украшение, но я снял его, осмотрел: это настоящий дробовик, даже заряженный. Патронов я не успел найти, но, наверное, это не очень важно.

Красной монтировки, оружия свободы, у меня нет, только дробовик. И, знаете, это к лучшему. Монтировкой я не смог бы толком даже замахнуться, а дуло нужно только приставить ко рту.