Чудовище

— Пожалейте! Не убивайте меня!

— Рассказывай! — коротко бросил Зелимхан.

— Что? Что рассказывать?

— Всё, — сказала Света.

— Тогда, может, жив останешься.

— Ладно, хорошо. Я всё расскажу! Это я Светку изнасиловал. И убил… Ну, понимаете, я был выпивши. А тут она — такая молоденькая, ну ягодка. Я ей ласково: Света, Светусик, а она меня послала. Ну, я её за сарай и… Что я, не мужик, что ли?

— Дальше, — потребовала Света ледяным голосом.

— Дальше она сказала, что сдаст меня ментам. А мне в тюрьму-то не хотелось. Так я её ножиком, ну это, зарезал. Потом думаю, найдут, посадят, лет десять дадут. Дай, думаю, сожгу её, что ли. Ну, понимаете, испугался я — сидеть-то не хочется. Но я пойду, сдамся, только не убивайте! — умолял Михалыч, вытирая слёзы.

Только он успел это договорить, как неожиданно зажглась подъездная лампочка. Глаза, привыкшие к темноте, невольно зажмурились.

Призраки, потревоженные светом, стали таять на глазах. Прежде чем исчезнуть, Зелимхан обернулся к соседям и, окинув их презрительным взглядом, повернулся к одиноко стоявшей на четвёртом этаже Нине Павловне.

— Спасибо, Нина Павловна, — проговорил он.

— За что спасибо? — удивилась та, но Зелимхан ей уже не ответил.

На третьем этаже царило изумлённое молчание. Откровения Михалыча, только что услышанные, будто пригвоздили соседей к полу и вдобавок отняли языки. Удивлённо они таращили глаза на того, за которого ещё пять минут назад готовы были поручиться.

Наконец, обретя мало-мальски способность говорить, робко зашевелили языками.

— Ну, ты даёшь, Михалыч!

— Не ожидала от тебя!

— А я с тобой, гнида, ещё водку пил!

— То-то я смотрю: давно ты к Светке клинья подбивал!

— Так что же, чеченец, получается, не виноватый?

— Ну ты и сволочь!

А Михалыч, подавленный и униженный, сидел на подоконнике и горестно качал поникшей головой, ругая так не вовремя загоревшуюся лампочку. Эх, на пару минут бы пораньше!

— Родные мои, — молил Михалыч, уже стоявший на площадке третьего этажа вместе со всеми.

— Только не выдавайте меня. Посадят ведь, а я уже немолодой. Умру я в тюрьме! Ну, пожалейте!

— Ишь как заговорил! — возмутилась Нина Павловна.

— Пожалейте его! О чём ты думал раньше?

— Ты ж человеку жизнь сломал! — набросилась на него Ильинична.

— Из-за тебя чуть не посадили невиновного.

— Ну, он бы всё равно кого-нибудь… Они же злые.

— Молчи уж, добряк мне тут выискался! Сам-то лучше?

— И нас ведь подставил! Целый год, считай, из-за тебя мучимся! У тебя вообще совесть есть?

Ух, какими колючими были их взгляды! Если бы соседи смогли, они бы, пожалуй, так и закололи Михалыми. Какая уж тут жалость? О каком тут можно говорить христианском милосердии? Оставалось только одно… — Но родные! Братцы вы мои! Ну, пожалейте! Умоляю вас!

Он уже не стоял на площадке. Он ползал по полу, обхватывая поочерёдно ноги соседей, и по-собачьи скулил.

— Чего ноешь? — сердито оборвала его баба Маня.

— Говорил, что сам пойдёшь в ментовку. Давай — вперёд.

— Хватило ума налакаться — так иди отвечай. Нечего других подставлять.

Равнодушные, безжалостные. Что за люди!

— Эй, вы тут, — послышался вдруг снизу голос Васьки, электрика, как всегда, пьяный.

— Завтра это, свет вырубят. Ремонтировать надо.

— Что за чёрт! — произнёс Михалыч упавшим голосом.

— Всё, — добавил он, поднимаясь с колен и отряхиваясь.

— Пойду к ментам прямо сейчас. Хоть в тюрьме поживу. Эх, за что мне всё это?

Молча проводив взглядом спускавшегося по лестнице Михалыча, соседи набросились на бабу Маню:

— Ах ты, змеюка! Что ж ты человека зазря оговорила? Угрожал, за нож хватался.

— Стервозная ты баба!

— Жалко, что призраки эти тебя не удавили!

Но баба Маня отнюдь не думала так просто сдаваться:

— Ой, а сами-то? Вон как ухватились! Святоши недоделанные!

Что тут началось! Крики, брань, оскорбления сыпались с обеих сторон, как из рога изобилия. Иваныч и Нина Павловна сначала пытались остановить свару, но перекричать никого не удавалось: ни разгневанных жильцов, напавших, как коршуны на бедную кукушку, ни бабу Маню, которая успешно от них отгавкивалась. Вскоре во всём этот гаме невозможно стало разобрать слов.

Наконец, Иваныч, порядком уставший от этого скандала, произнёс громовым голосом:

— Отставить!

Это прозвучало так неожиданно, что все соседи разом затихли.

— Что нам на Маньку ругаться? — проговорил Иваныч, тяжело дыша и садясь на ступеньку.

— Все мы поступили по-свински. Кроме Ниночки, разумеется — она из нас одна человеком осталась. А я вот…