Он знает, что это сон, но ясность восприятия и предчувствие события, реального в нереальном мире, подсказывают сомнение в том, что это сон. Он стоит у горного приюта, спиной почти касаясь нагретых за день железных профилей, и ему хорошо видна поляна внизу, белеющая сторожка и тропинка, ведущая к ней. Рядом с домиком — загон, очень похоже на ранчо из ковбойских фильмов или как в деревне, на ферме.
Добавить в моё избранное
4 мин, 58 сек 13622
Загон полон быков, голов тридцать, не меньше, в теплых вечерних сумерках их сероватые рога вполне различимы над темной, в постоянном движении, массой сильных тел. Забор — толстые для человека, но ничто для быков жерди на столбах, кажется, едва сдерживают чем-то растревоженное стадо. Голые спины пастухов, сидящих на заборе, до смешного тонки и беззащитны на фоне мощных мелькающих шей и острых рогов. Опасность прозрачной мембраной беззвучья повисла над всем, и кажется — еще мгновение, и она коротким звуком перетянутой струны лопнет в тревожном воздухе, а стадо без труда снесет хилые загородки и хлынет ничем не сдерживаемым потоком травоядно-глупого зла, сминая все и поднимая на рога всех, кто попадется. Еще мгновение… Заволновались, задергались фигурки, перекрикиваясь коротко и едва слышно, снизу вверх и назад взмахнул головою бык — и над потными спинами мелькнули рога, и как кукла — человеческое тело. Стадо вздрогнуло — нашлось занятие, обозначился центр движения и возбуждения, а инстинкт подсказал желание — каждому быку захотелось опробовать рога.
Давка. Вибрируя в воздухе, с креплений слетела длинная жердь, а звук, чуть запоздав, донес треск переломленного дерева — в пролом уже хлынуло стадо. Передние потянули задних, брызнули в разные стороны оказавшиеся на пути пастухи, а те, кто сидел на заборе, крепче вцепились в столбы. Загон опустел, и только бездыханное тело бесформенным хламом отсталость лежать на вытоптанной множеством копыт земле. Получив свободу, но помня о загоне и подчиняясь все тому же стадному чувству, быки устремились по тропинке, ведущей наверх, к приюту. Поляна окружена лесом, и они, сделав простой выбор, помчались туда, где нет деревьев.
Он почувствовал под ногами гул — тонны живого мяса и тридцать пар острых рогов над тупыми лбами несутся на него, не разбирая дороги. Уже трещат кусты в узком для них проходе, ограниченном толстыми стволами — толще, чем их шеи.
Треск вывел его из оцепенения и, примерив опасность и прикинув быстро таящее расстояние, он побежал вдоль стены, вдоль нижнего среза почти касающейся земли крыши — ребра гнутого железа в несколько шагов промелькнули в левом крае глаза. Вот и хлипкая дверь, внутрь, в похожий на вигвам приют, в безопасность.
Он толкнул дверь — и сразу же позабыл обо всем: вместо нар и довольно уютного, хотя и большого помещения перед ним открылся коридор, длинный и белый, освещенный яркими лампами без абажуров, с чернеющим ночью окном в конце. Начерно, на один раз кистью выбеленном потолке горят их напряженные спирали, двери по бокам, а вдали под черным окном фанерные сидения… Что-то стоит на подоконнике? Похоже на засохший букет, его позабытость не вяжется с белеющей вокруг стерильностью, поспешностью, подготовленностью. Подготовленностью — к чему? Чувствуя предопределенность шага, он отпустил дверную ручку… Все дело в окне — в него нужно обязательно заглянуть и что-то увидеть, там, за стеклом, получить ответ на неозвученный вопрос. Черное в белом… от такого сочетания трудно отвести глаза, да и зачем?
Двери кабинетов тоже белые, как в больнице или поликлинике, но без табличек, медленно поплыли за спину, назад, как деревья на аллее, их беленные известью стволы. А время остановилось, сейчас его точно нет — но есть движение, а этого не может быть. Так что же там, за окном?
Он подходит ближе: пол не скрипит, лампы, двери остаются позади, окно надвигается черными прямоугольниками стекол. Из кабинета выглянула медсестра — а может, показалось? Две женщины в неженственных одеждах, взглянув на него неприветливыми глазами, встали со стульев и ушли — а может их и не было?
Но он у окна, он подошел. Фанерные сидения зачем-то выкрашены белым, в один слой, как стены и потолок, царапины и вырезанные на имена проступают сквозь кажущуюся невысохшей краску — поспешность, подготовленность, стерильность. А на подоконнике действительно засохший букет.
Из простой банки, без воды — она испарилась, и стенки помутнели, торчат несколько веток колючего лоциона. Листья засохли и, скрутившись в серые трубочки, попадали на подоконник, оголив шипы, и они как гвозди торчат в разные стороны, все еще защищая мертвые стебли. Высохшие цветы повисли на своих ножках, словно истлевшие летучие мыши, как бы закрываясь потерявшими цвет лепестками-крыльями от света или темноты, от кого-то или чего-то, там, за окном.
Он внимательней посмотрел в окно — здесь яркий свет и белизна, там черным-черно, и по всем законам световой механики он ничего не сможет рассмотреть, но подсказка холодным червем уже свернулась в животе, удерживая взгляд — он уверен, что если кто-то или что-то посмотрит на него оттуда, с той стороны, то он обязательно увидит это.
Чернота… вдруг плоское лицо, выступив из темноты, взглянуло сквозь стекло. Будто ветер ударил в грудь, коридор прогнулся и наклонился вниз, плотная сила взгляда почти отбросила от окна и потащила… но нет, он остался стоять, только отпрянул.
Давка. Вибрируя в воздухе, с креплений слетела длинная жердь, а звук, чуть запоздав, донес треск переломленного дерева — в пролом уже хлынуло стадо. Передние потянули задних, брызнули в разные стороны оказавшиеся на пути пастухи, а те, кто сидел на заборе, крепче вцепились в столбы. Загон опустел, и только бездыханное тело бесформенным хламом отсталость лежать на вытоптанной множеством копыт земле. Получив свободу, но помня о загоне и подчиняясь все тому же стадному чувству, быки устремились по тропинке, ведущей наверх, к приюту. Поляна окружена лесом, и они, сделав простой выбор, помчались туда, где нет деревьев.
Он почувствовал под ногами гул — тонны живого мяса и тридцать пар острых рогов над тупыми лбами несутся на него, не разбирая дороги. Уже трещат кусты в узком для них проходе, ограниченном толстыми стволами — толще, чем их шеи.
Треск вывел его из оцепенения и, примерив опасность и прикинув быстро таящее расстояние, он побежал вдоль стены, вдоль нижнего среза почти касающейся земли крыши — ребра гнутого железа в несколько шагов промелькнули в левом крае глаза. Вот и хлипкая дверь, внутрь, в похожий на вигвам приют, в безопасность.
Он толкнул дверь — и сразу же позабыл обо всем: вместо нар и довольно уютного, хотя и большого помещения перед ним открылся коридор, длинный и белый, освещенный яркими лампами без абажуров, с чернеющим ночью окном в конце. Начерно, на один раз кистью выбеленном потолке горят их напряженные спирали, двери по бокам, а вдали под черным окном фанерные сидения… Что-то стоит на подоконнике? Похоже на засохший букет, его позабытость не вяжется с белеющей вокруг стерильностью, поспешностью, подготовленностью. Подготовленностью — к чему? Чувствуя предопределенность шага, он отпустил дверную ручку… Все дело в окне — в него нужно обязательно заглянуть и что-то увидеть, там, за стеклом, получить ответ на неозвученный вопрос. Черное в белом… от такого сочетания трудно отвести глаза, да и зачем?
Двери кабинетов тоже белые, как в больнице или поликлинике, но без табличек, медленно поплыли за спину, назад, как деревья на аллее, их беленные известью стволы. А время остановилось, сейчас его точно нет — но есть движение, а этого не может быть. Так что же там, за окном?
Он подходит ближе: пол не скрипит, лампы, двери остаются позади, окно надвигается черными прямоугольниками стекол. Из кабинета выглянула медсестра — а может, показалось? Две женщины в неженственных одеждах, взглянув на него неприветливыми глазами, встали со стульев и ушли — а может их и не было?
Но он у окна, он подошел. Фанерные сидения зачем-то выкрашены белым, в один слой, как стены и потолок, царапины и вырезанные на имена проступают сквозь кажущуюся невысохшей краску — поспешность, подготовленность, стерильность. А на подоконнике действительно засохший букет.
Из простой банки, без воды — она испарилась, и стенки помутнели, торчат несколько веток колючего лоциона. Листья засохли и, скрутившись в серые трубочки, попадали на подоконник, оголив шипы, и они как гвозди торчат в разные стороны, все еще защищая мертвые стебли. Высохшие цветы повисли на своих ножках, словно истлевшие летучие мыши, как бы закрываясь потерявшими цвет лепестками-крыльями от света или темноты, от кого-то или чего-то, там, за окном.
Он внимательней посмотрел в окно — здесь яркий свет и белизна, там черным-черно, и по всем законам световой механики он ничего не сможет рассмотреть, но подсказка холодным червем уже свернулась в животе, удерживая взгляд — он уверен, что если кто-то или что-то посмотрит на него оттуда, с той стороны, то он обязательно увидит это.
Чернота… вдруг плоское лицо, выступив из темноты, взглянуло сквозь стекло. Будто ветер ударил в грудь, коридор прогнулся и наклонился вниз, плотная сила взгляда почти отбросила от окна и потащила… но нет, он остался стоять, только отпрянул.
Страница 1 из 2
