Мигель-миротворец

Погибла и часть детей: мальчишки помогали взрослым, поднося стрелы и перезаряжая арбалеты.

Исидо собрал всё оружие, забрав его, и там где я уничтожил двенадцать бандитов.

Исидо резко изменился, стал замкнутым — он знал свою участь, через год после смерти Пашуты придёт и его черёд. И безжалостное время уже отмеряло его последний путь. Он сторонился своих соплеменников, всё чаще уединяясь, и уже не так часто пел сидя у костра, как бывало это раньше.

А голос мощный, красивый на модуляции, очень глубокий, затрагивал каждого. Табор, успокаиваясь, собирался, рядом разжигая костры, женщины варили похлёбку. Какие это были невероятные вечера.

Бездонное чёрное небо над головой — Андалузии, или Арагона, Галисии, или Наварры, к голосу Исидо Родригеса робко по одному пристраивались голоса других цыган. Вечные странники, идущие по Миру, погибающие, но не признающие рабства.

Свобода, как догмат и ничто не могло их заставить изменить уклад своей жизни.

Голос без слов, одни горловые модуляции говорили о жизни гораздо больше. Это было глубинное пение.

Как я любил эти вечера. Постепенно печаль, и грусть сменялась бьющей ключом жизнерадостностью.

Молодые гитанки выходили в освещённый круг, и их безумие танца под бубен и кастаньеты завораживало тысячелетней историей этого невероятного народа.

Гитанос — так их называют на Иберийской земле. Сама кровь и плоть этой земли, его неотъемлемая часть. Я грустил без этих вечерних медитаций души.

Исидо замкнулся.

— Мой Барон, — я подсел рядом, и был единственный кого он подпускал к себе и говорил по душам — наша жизнь предопределена. Каждый из нас, так или иначе, уйдёт. Да, ты знаешь свой приход, и предстанешь перед небесным Правителем. Но это будет, а не есть. Что — ты уже собираешься в путь? Не торопи события, живи своей жизнью более полноценно.

— Твой табор без тебя запутался. Их вожак, их Барон бросил своё племя и они в растерянности.

— Как быть, как жить, о чём мечтать. Ты больше не поёшь, и ветер обходит нас стороной, не шепча нам тайны Мира, Надежды.

— Очнись Исидо Родригес, очнись.

Пламя костра, искрясь на ветру, металось языками пламени, освещая бородатое красивое лицо Исидо. Приподняв голову, посмотрел внимательно на меня.

— Ты хороший человек Мигель, Пашута тебя очень любила, Царствие ей Небесное.

Протянул руки к костру и тихо, почти про себя запел горловым пением. Голос нарастал, рокотал, вибрировал. Вокруг нас стали собираться члены табора, даже дети притихли. Сначала один, потом другой запели, играя на гитаре и виуэле.

Всегда поражался тонкому чутью цыган, как точно не диссонируя, они подхватили лейтмотив Исидо, и горькая печальная песня, набирая силу, взметнулась вместе с языками пламени к ночному небу Кастилии.

Я зачаровано слушал эту исповедь цыганской души и на глазах навернулись слёзы.

После той памятной битвы наш табор пошёл — Джимен а Друм — в Странствие по Дороге. Табор катил свои колёса, весело разукрашенных вардо по накатанной пыльной дороге; прошли Бурбагену, Каламочу, впереди был долгий прогон по безлюдным местам до города Терел. Табор не спеша, пылил по древней дороге мимо гор Паломера тянувшихся вдоль нашего пути. И вновь сознание ясно подсказывало опасность, и она грозила мне в самом таборе.

Моя Куколка, как точна ты в своих предсказаниях. Началась битва за власть, и я помеха. Мне уже не требовались зеркала, в Мир по ту сторону зеркал, я мог попасть по своему желанию.

Я знал, племянник Исидо претендует взять власть в свои руки и у него много сторонников не только среди молодежи, но кое-кто из взрослых недовольны бароном и готовы примкнуть к Хорхе Гарсии, как будущему барону. И я препятствие к власти. Меня решили отравить, надёжным проверенным способом подложив отраву в еду.

Переговорив с Исидо с глазу на глаз, я его предостерёг.

— Мигель, спасибо, за меня не беспокойся, Пашута ещё не разу не ошибалась, а после её смерти прошло только четыре месяца. Я умру, но не сейчас. Важно чтобы ты не погиб, они глупые не понимают их жизнь в твоей жизни.

— И очень прошу тебя, никого из них не губи, мы и так многих потеряли. Наш табор ослаб и ты его хранитель.

— За меня Исидо, ты не беспокойся, меня отравить невозможно.

Странное ощущение, я знаю, когда и, кто меня отравит, и знание того, что это сделать со мной невозможно никоим образом, меня не успокаивало. А вдруг у них получится, — как это будоражило, угнетало, злило. Сестра Барона, которую спас там, на площади города Сориа принесла мне жареного барашка, обильно сдобренного смертельным ядом. Мы договорились с Исидо, после приёма яда сделаю вид, что умер, и как только они убедятся в моей смерти, тайно приду в бендер Исидо. Всё прошло, так, как я это видел в том мире зазеркалья.