— Мама, мама, ты взяла в садик зеленое платье? Лёля дергает меня за пуховик, я, громыхая ключами, закрываю железную дверь. Это повторяется каждое утро: мать и дочь, словно планета и ее беспокойный спутник, выпадают из обжитого мирка в ледяное пространство зимнего утра, в колючую тьму, в неестественный оранжевый свет уличных фонарей. Вслед за нами из дому выходит одиночество. У нас с Лёлей нет никого, кроме друг друга.
Добавить в моё избранное
7 мин, 35 сек 6344
— Мама, если ты не взяла, то я в садик не пойду!
Я могла бы сказать, что упрямство у нее от Олега, хоть он и не живет с нами. Я могла бы сказать, что развитая речь и тяга к красивым вещам — от меня. Я могла бы найти еще тысячу похожих черточек в наших характерах, если бы Лёля была моей родной дочерью. Но она приемыш. Я взяла ее из роддома: крошечное, синевато-красное писклявое существо. Мать умерла, рожая двойню, а родственники забрали только одного ребёнка. Я никогда не осуждала этих людей — то, что было для них несчастьем, для меня стало счастьем.
— Лёля, не болтай на морозе!
Она хихикает и прикрывает варежкой нос. Иногда меня поражает ее фантастическое сходство с Олегом. Она смеется, как он, двигается, как он, рассуждает, как он. Мы развелись вскоре после ее появления. Как девочка может быть похожа на человека, которого она видит четыре раза в год и который к тому же не ее биологический отец?
На улице мрак и ветер, и режущий глаза снег. Одиночество бежит рядом чёрной неотвязной тенью.
Сегодня годовщина смерти мамы. На работу я иду после обеда, поэтому с утра собираюсь поехать на кладбище.
Оставив Лёлю в детском саду, иду к автобусной остановке. Автобус едет медленно, окна затянуло плотной коркой льда. Я узнаю знакомый маршрут только по поворотам, подъемам и спускам. Я думаю о водителе, который целыми днями курсирует вместе со своим «Икарусом» между миром живых и миром мертвых, точно насквозь промороженный индустриальный Харон.
В павильоне возле кладбища я покупаю корзинку с тряпичными розами. Они ядовито-оранжевые, с жирными каплями клея на лепестках. Надеюсь, мама простит такое скудное приношение — на мою преподавательскую зарплату невозможно купить корзинку роскошнее. Весной, на родительский день, мы с Лёлей посадим на могиле цветы-однолетники: ноготки, бархатцы, настурции — яркие, как летнее солнце. Мама любила лето.
Уже светает. Кладбище затянуто синим морозным туманом. Как хорошо, что дорожки почищены и можно пройти, не проваливаясь по колено в снег. Я нахожу могилу, пытаюсь отогреть заиндевевший овал ладонями. Одиночество подкрадывается сзади и заглядывает мне через плечо. Бесполезно, все замерзло, замерзло навсегда, и даже воспоминания покрылись колючим льдом. Я стою над могилой самого близкого мне человека и, как всегда, не могу найти ни слов, ни слез. Розы в корзинке уже припорошило снегом.
Больше всего мне хочется повернуть время вспять. Но сейчас, стоя на пустынном, занесённом снегом кладбище, я начинаю понимать, что только от меня зависит, кто будет растить мою дочь — я или одиночество… Пора возвращаться. По дорожке навстречу мне движется похоронная процессия. Я не хочу с ней встречаться, отступаю в сугроб, нагребаю снега в ботинки. Отворачиваюсь, разглядываю памятники, похожие на поплавки в бесконечном снежном море. На ближайшем — цветная фотография. Она кажется мне смутно знакомой. Потом я понимаю, кого мне напоминает снимок, и сердце подскакивает до горла. Да нет, этого просто не может быть… Там — мое лицо. Мое собственное лицо, моя — как будто в зеркале — улыбка. И даже прическа похожа: мелированная челка до глаз, зачесанная набок. Проходит несколько минут, прежде чем я осознаю, что это чужое лицо. Очень похожее, но не мое.
Сердце стучит, словно летящий на всех парах поезд.
Я разгребаю снег, чтобы прочитать имя и даты жизни, выбитые на светло-сером мраморе. Её звали Екатерина. Мы родились в один день. А умерла она в день рождения моей дочери. Таких совпадений не бывает, говорю я себе, просто так — не бывает! Я стою возле этого памятника долго, не в силах отойти, и ноги уже онемели от холода, и кладбищенский «Икарус» вот-вот отойдет от выкрашенной в грязно-зеленый цвет пристани. В конце концов мне приходится бежать, и он снисходительно ждет, чтобы вернуть меня в мир живых.
В автобусе я думаю. И на работе, читая студентам давно заученную лекцию, я тоже не могу сосредоточиться, и студенты, почуяв слабину, хихикают и втихаря отстукивают на мобильниках смс-ки. Вечером, уложив Лёлю, я долго сижу на кухне. Я пью горячее какао, бездумно прожигаю пальцем лед, который нарос на стекле — совсем как в детстве. Эти маленькие круглые дырочки в ледяных узорах — как окошечки в прошлое, такое же далекое, как мигающие в ночной метели фонари. Одиночество отступает, прячется в тени за спиной: мыслями я в том времени, когда его ещё не было в моей жизни.
Я вспоминаю. Мама родилась до войны, но в три года потерялась в водовороте бегущих от бомбёжки людей. Она не помнила о своей семье ничего, кроме того, что у неё была сестра-близнец. Но мама никогда не искала её. Боялась, что не найдёт. Ей проще было верить, что её родные где-то есть, живы и, возможно, счастливы. Ей хватало отца и меня… нас. У меня ведь тоже была сестра, но она умерла ещё в роддоме. Так сказали маме.
Правда, заснеженный памятник на кладбище, хранящий тайну смерти моего двойника, вынуждает меня пересмотреть семейную историю.
Я могла бы сказать, что упрямство у нее от Олега, хоть он и не живет с нами. Я могла бы сказать, что развитая речь и тяга к красивым вещам — от меня. Я могла бы найти еще тысячу похожих черточек в наших характерах, если бы Лёля была моей родной дочерью. Но она приемыш. Я взяла ее из роддома: крошечное, синевато-красное писклявое существо. Мать умерла, рожая двойню, а родственники забрали только одного ребёнка. Я никогда не осуждала этих людей — то, что было для них несчастьем, для меня стало счастьем.
— Лёля, не болтай на морозе!
Она хихикает и прикрывает варежкой нос. Иногда меня поражает ее фантастическое сходство с Олегом. Она смеется, как он, двигается, как он, рассуждает, как он. Мы развелись вскоре после ее появления. Как девочка может быть похожа на человека, которого она видит четыре раза в год и который к тому же не ее биологический отец?
На улице мрак и ветер, и режущий глаза снег. Одиночество бежит рядом чёрной неотвязной тенью.
Сегодня годовщина смерти мамы. На работу я иду после обеда, поэтому с утра собираюсь поехать на кладбище.
Оставив Лёлю в детском саду, иду к автобусной остановке. Автобус едет медленно, окна затянуло плотной коркой льда. Я узнаю знакомый маршрут только по поворотам, подъемам и спускам. Я думаю о водителе, который целыми днями курсирует вместе со своим «Икарусом» между миром живых и миром мертвых, точно насквозь промороженный индустриальный Харон.
В павильоне возле кладбища я покупаю корзинку с тряпичными розами. Они ядовито-оранжевые, с жирными каплями клея на лепестках. Надеюсь, мама простит такое скудное приношение — на мою преподавательскую зарплату невозможно купить корзинку роскошнее. Весной, на родительский день, мы с Лёлей посадим на могиле цветы-однолетники: ноготки, бархатцы, настурции — яркие, как летнее солнце. Мама любила лето.
Уже светает. Кладбище затянуто синим морозным туманом. Как хорошо, что дорожки почищены и можно пройти, не проваливаясь по колено в снег. Я нахожу могилу, пытаюсь отогреть заиндевевший овал ладонями. Одиночество подкрадывается сзади и заглядывает мне через плечо. Бесполезно, все замерзло, замерзло навсегда, и даже воспоминания покрылись колючим льдом. Я стою над могилой самого близкого мне человека и, как всегда, не могу найти ни слов, ни слез. Розы в корзинке уже припорошило снегом.
Больше всего мне хочется повернуть время вспять. Но сейчас, стоя на пустынном, занесённом снегом кладбище, я начинаю понимать, что только от меня зависит, кто будет растить мою дочь — я или одиночество… Пора возвращаться. По дорожке навстречу мне движется похоронная процессия. Я не хочу с ней встречаться, отступаю в сугроб, нагребаю снега в ботинки. Отворачиваюсь, разглядываю памятники, похожие на поплавки в бесконечном снежном море. На ближайшем — цветная фотография. Она кажется мне смутно знакомой. Потом я понимаю, кого мне напоминает снимок, и сердце подскакивает до горла. Да нет, этого просто не может быть… Там — мое лицо. Мое собственное лицо, моя — как будто в зеркале — улыбка. И даже прическа похожа: мелированная челка до глаз, зачесанная набок. Проходит несколько минут, прежде чем я осознаю, что это чужое лицо. Очень похожее, но не мое.
Сердце стучит, словно летящий на всех парах поезд.
Я разгребаю снег, чтобы прочитать имя и даты жизни, выбитые на светло-сером мраморе. Её звали Екатерина. Мы родились в один день. А умерла она в день рождения моей дочери. Таких совпадений не бывает, говорю я себе, просто так — не бывает! Я стою возле этого памятника долго, не в силах отойти, и ноги уже онемели от холода, и кладбищенский «Икарус» вот-вот отойдет от выкрашенной в грязно-зеленый цвет пристани. В конце концов мне приходится бежать, и он снисходительно ждет, чтобы вернуть меня в мир живых.
В автобусе я думаю. И на работе, читая студентам давно заученную лекцию, я тоже не могу сосредоточиться, и студенты, почуяв слабину, хихикают и втихаря отстукивают на мобильниках смс-ки. Вечером, уложив Лёлю, я долго сижу на кухне. Я пью горячее какао, бездумно прожигаю пальцем лед, который нарос на стекле — совсем как в детстве. Эти маленькие круглые дырочки в ледяных узорах — как окошечки в прошлое, такое же далекое, как мигающие в ночной метели фонари. Одиночество отступает, прячется в тени за спиной: мыслями я в том времени, когда его ещё не было в моей жизни.
Я вспоминаю. Мама родилась до войны, но в три года потерялась в водовороте бегущих от бомбёжки людей. Она не помнила о своей семье ничего, кроме того, что у неё была сестра-близнец. Но мама никогда не искала её. Боялась, что не найдёт. Ей проще было верить, что её родные где-то есть, живы и, возможно, счастливы. Ей хватало отца и меня… нас. У меня ведь тоже была сестра, но она умерла ещё в роддоме. Так сказали маме.
Правда, заснеженный памятник на кладбище, хранящий тайну смерти моего двойника, вынуждает меня пересмотреть семейную историю.
Страница 1 из 3
