Отражения

Одиночество воет за окном вместе с ветром — ему не нравится то, что я делаю.

Но мне не даёт покоя эта тайна. Вторая дата. Я помешиваю какао — десятая кружка уже, что ли? Задумавшись, я перестала их считать. Уж очень неправдоподобным кажется мне то, о чём я думаю. Я дремлю над чашкой, и в голове мелькают смутные образы: мама, Лёля, фотография с памятника, так похожая на мою, Олег, опять Лёля, так похожая на Олега… Ну это уж слишком! Я встряхиваюсь и смеюсь. Есть только один способ проверить, правда? И я не усну, пока не проверю.

Не знаю, чем он занимается в такой поздний час. Работает, наверно, он часто засиживается до глубокой ночи над бумагами. Мой бывший муж сразу берёт трубку. И — я это хорошо слышу — едва не роняет её, услышав мой голос. А я задаю ему один-единственный вопрос. Его голос не дрожит: в конце концов, он же уже бывший, чего тут смущаться.

— Я её вначале за тебя принял, очень похожа, — я прямо-таки вижу, как он пожимает плечами, рассеянно проглядывая какой-нибудь контракт или доверенность.

— Ну да, повстречались немного. А потом как-то само собой всё прекратилось… Я знаю это его «само собой», но сейчас мне не больно. И про то, что Лёля его родная дочь, мы поговорим позже. Сейчас мне смешно. Потому что чудеса всё-таки случаются.

У меня есть только одно объяснение. Я думаю, это нечто вроде зеркала. Я не знаю его природы: может быть, она скрыта в перепутанных спиралях ДНК внутри нас, может, она состоит в неправильном расположении улиц, по которым мы ходим, может быть, она плод моего воображения. Скорее всего, думаю я, это проклятие. Великий сдвиг мира, сломавший и перекрутивший тысячи и тысячи судеб. Война разлучила двух девочек, которые не должны были разлучаться, разбила их цельный, как атом, мирок. Жизнь с тех пор непоправимо изменилась, а проклятие действует по сей день. Оно заставляет нас двоиться, отражаться друг от друга, терять отражения и снова обретать их, не ведая об этом.

Единственный вывод, к которому я прихожу после почти бессонной ночи, немного утешает меня. Нужно отыскать в пестром витраже этого города недостающие части одного когда-то разбитого зеркала, которое называется семьей. И тогда, возможно, род обретет целостность, и проклятие спадет. Мы перестанем бесконечно двоиться и терять друг друга.

У меня ноет голова, и я морщусь всякий раз, когда Лёля жизнерадостно вскрикивает, собираясь в детский сад. Снова повторяется утренняя пытка холодом, ветром и тьмой. Ничего, думаю я. С этого дня нам будет чем заняться. Впервые за много дней одиночество не преследует нас.

Но пути судьбы, отягощенной проклятием, неисповедимы. Мы с Лёлей возвращаемся домой — уже темно, и фонари превращают улицы в графические этюды. Мы, как обычно, останавливаемся возле каждой детской площадки: Лёля радостно валяется в снегу, а я думаю о том, с чего мне начать поиски. И в одном знакомом дворе, где мы бывали тысячу раз, и никогда ничего странного не замечали, моя дочь подтаскивает ко мне незнакомую девочку и возбуждённо спрашивает:

— Мама, смотри, мы правда похожи?

Мне достаточно одного взгляда. В первую секунду хочется отвернуться, спрятаться в графитовую тень за фонарём, где притаилось одиночество, но поздно. Мы уже увидели друг друга.

Прямо передо мной стоят две одинаковые девочки. Они даже одеты похоже: красные куртки, шапочки с пёстрым рисунком, тёмные стеганые штаны. Только у Лёлиной сестрички на ногах не валенки, а сапожки. А с другой стороны площадки, по сверкающему снегу к нам спешит моя мама. Нет, конечно, это не она. Её отражение. У маминой сестры немного другое лицо — у нее была другая жизнь, о которой я еще не знаю.

Я всё-таки угадала. Приходится встряхнуть головой, чтобы улица перестала качаться. Может, это мир чуть заметно вздрогнул, когда осколки некогда разбитой жизни встали на своё место.

— Катя! — говорит мама и хватается за сердце.

— Лиза, — поправляю я.

— Я её сестра.

Почему именно сейчас, спрашиваю я себя. Ведь я же ничего не успела сделать. Только отогнать немного одиночество и боль, только решиться, только подумать. Наверно, для расколотой судьбы даже этого оказалось достаточно.

Девочки рассматривают друг друга с любопытством.

— Меня зовут Лёля, — говорит моя дочь старательно, словно практикуется в иностранном языке.

— Меня Леся… — Так не бывает, — говорит моя тётя и плачет.

— Откуда же мне было знать, что у неё есть сестра… Ведь мне ничего не сказали, когда я оформляла удочерение. Ты, наверно, в детском доме выросла? А ты, — она опускается перед Лёлей, — ты — простишь меня?

— Мы не сердимся, — говорю я. Слёзы, как всегда, где-то за горизонтом.

— Нам так много нужно друг другу рассказать!

Мы обнимаемся. Я чувствую, как головная боль уходит, растворяется в морозном ветре. Девочки рассматривают друг у друга варежки: они похожи, но с разными узорами.