Она пахла так, как, должно быть, пахнут опаленные крылья ангелов. Я медленно обошел тесную стеклянную камеру, с шумом втягивая носом воздух. Я наслаждался. Смаковал.
Добавить в моё избранное
5 мин, 25 сек 8586
Высокая. Наверное, с меня ростом, если выпрямится. И очень худая. Прозрачная кожа буквально натянута на высокие острые скулы. Кажется, тронешь — и затрещит по швам. Впрочем, она лишь с виду призрачная. Ее неоднократно трогали — все стерпела. А сейчас она лежит на полу и харкает черными сгустками крови.
Я ткнул ей под ребро носком сапога:
— Вставай, мразь.
Девушка приподнялась на дрожащих руках, отерла разорванный рот. Я отвел глаза от яркого переплетения вен и артерий на шее, предплечьях — взгляд цепляется и путается.
Гончие напали на след саботажника где-то в спальных районах и гнали к морю всей сворой, перекрывая любые пути к отступлению. В Гаванях, у складов, им удалось зажать ее в угол. Что ж, надо отдать ей должное — девчонка оказала достойное сопротивление, уложив троих бойцов из передового отряда. Ищейки подоспели вовремя, а то Гончие, озверевшие от запаха крови, разорвали бы ее на куски. На то они и Гончие. Такими их собирали.
Я скользнул взглядом на левое предплечье — темный рваный прямоугольник. Нейронный чип, зашитый для КПП на Той стороне, выжгли. Она знает, что не сможет вернуться. И все же остается спокойной.
Итак, Франта Паулюс, 19 лет, уроженка Даугавпилса. Безработная… Поэтесса, — внезапно перебила она.
… Безработная. Эмигрировала в Восточную Скифию пять лет назад, — Сторожевым Псам не положено быть застигнутыми врасплох. Им положено лишь прикидываться ленивыми, сонно поглядывая из-под полуопущенных век, и в любую минуту быть готовыми перегрызть горло врагу.
У девушки побелели костяшки пальцев, когда я ударил ее ногой под дых. Хотя казалось, что невозможно быть еще белее. Сторожевых Псов не положено перебивать.
Она улыбалась разбитыми губами, разные глаза смотрели почти насмешливо. Она, улыбаясь, молчала на допросе Ищеек. Улыбаясь, прошла трибунал — там конвойные и порвали ей рот. Я — заключительный этап. Сторожевой Пес нейроанализатор. Я ищу слабые места в защитных механизмах человеческой психики и рекомендую наиболее эффективный метод пытки. Только и всего. Наше знакомство, Франта, будет недолгим.
Хорошо быть большим и сильным? — она сделала усилие и села.
— Даже не обязательно им быть. Главное, чтобы маленькие и слабые, тебе подобные, верили, да? — теперь пусть говорит: за стеклянными стенами десятки пар глаз ловят каждый мой жест, десятки пар ушей — каждое ее слово.
— Пес, расскажи, как ты стал таким дерьмом!
Отсутствие запахов — тоже запах. Запах спокойствия. Попадающие сюда обычно беспокойны. От нее лишь тонко сквозит жжеными перьями. Я не знаю, что это значит.
Я сел на корточки рядом с ней и протянул платок, от которого она, конечно, не отказалась. У нее странные глаза. Левый — темный, как нефть. А правый — светлый, почти стеклянный. Пусть говорит — это интересно.
Наверное, тебе просто нечего рассказывать. Но ведь когда-то и ты был щенком, играл в песочнице, писался в штаны. Учился рисовать свастики на соседских заборах (свастики вечно получались не в ту сторону), а родители приводили тебя за ухо и заставляли замазывать. Ведь было же?
Она смотрит чуть исподлобья. Из-за опухшего века ей так удобнее.
Эх, детка. Я снимаю очки с переносицы и долго тру стекла о пору пиджака. Когда я был, как ты выражаешься, щенком, все было совсем иначе. Тебе слишком мало лет, чтобы сравнивать.
Зачем ты воюешь за чужую страну? — почти ласково.
Она проигнорировала вопрос, подумала минуту и легла у моих ног.
А потом ты, уже в юности, не пропускал ни одной юбки. Ведь так?
Фарфоровая ладонь гладила высокую грудь — вверх вниз, вниз вверх. Неинтересный запах у жалости. У желания — совсем другое дело. Не играй со мной — это бесполезно.
Зачем ты воюешь за чужую страну? — ты спокойна, детка, чего же мне волноваться? Я зеваю, демонстрируя безупречные клыки. Ага, задержала взгляд, попалась. Насупилась:
Некоторые вещи, боюсь, выше твоего понимания, пес.
Она выглядит жалко здесь и сейчас. Но пахнет хорошо — спокойствием, предчувствием смерти и красотой. Светловолосый ангел. Я держу ее за подбородок. Мой мозг строит логические цепочки и тут же отказывается от них.
Блондинка? — пусть недоуменно ворчат наблюдатели за стеклом, здесь я решаю, какие вопросы задавать.
Седая, — презрительно кривится девушка и получает удар в скулу, отплевывается и заявляет:
— Я серьезно.
— Серьезно?… Ей же всего девятнадцать.
— Эльба в пятьдесят девятом. Я выжила, — она не врет. Псу невозможно соврать. Ложь пахнет медом. Немногие Псы помнят, что это, но все до единого знают запах… Все сходится. Темный глаз живой. Светлый — искусственный. Вспухшие вены. Паленые крылья. Повезло тебе, детка.
Ты хотел знать, почему я не служу Империи Курфюрста, хотя и родилась в подчиненной ему территории. Просто я захотела остаться человеком и жить по-человечески.
Я ткнул ей под ребро носком сапога:
— Вставай, мразь.
Девушка приподнялась на дрожащих руках, отерла разорванный рот. Я отвел глаза от яркого переплетения вен и артерий на шее, предплечьях — взгляд цепляется и путается.
Гончие напали на след саботажника где-то в спальных районах и гнали к морю всей сворой, перекрывая любые пути к отступлению. В Гаванях, у складов, им удалось зажать ее в угол. Что ж, надо отдать ей должное — девчонка оказала достойное сопротивление, уложив троих бойцов из передового отряда. Ищейки подоспели вовремя, а то Гончие, озверевшие от запаха крови, разорвали бы ее на куски. На то они и Гончие. Такими их собирали.
Я скользнул взглядом на левое предплечье — темный рваный прямоугольник. Нейронный чип, зашитый для КПП на Той стороне, выжгли. Она знает, что не сможет вернуться. И все же остается спокойной.
Итак, Франта Паулюс, 19 лет, уроженка Даугавпилса. Безработная… Поэтесса, — внезапно перебила она.
… Безработная. Эмигрировала в Восточную Скифию пять лет назад, — Сторожевым Псам не положено быть застигнутыми врасплох. Им положено лишь прикидываться ленивыми, сонно поглядывая из-под полуопущенных век, и в любую минуту быть готовыми перегрызть горло врагу.
У девушки побелели костяшки пальцев, когда я ударил ее ногой под дых. Хотя казалось, что невозможно быть еще белее. Сторожевых Псов не положено перебивать.
Она улыбалась разбитыми губами, разные глаза смотрели почти насмешливо. Она, улыбаясь, молчала на допросе Ищеек. Улыбаясь, прошла трибунал — там конвойные и порвали ей рот. Я — заключительный этап. Сторожевой Пес нейроанализатор. Я ищу слабые места в защитных механизмах человеческой психики и рекомендую наиболее эффективный метод пытки. Только и всего. Наше знакомство, Франта, будет недолгим.
Хорошо быть большим и сильным? — она сделала усилие и села.
— Даже не обязательно им быть. Главное, чтобы маленькие и слабые, тебе подобные, верили, да? — теперь пусть говорит: за стеклянными стенами десятки пар глаз ловят каждый мой жест, десятки пар ушей — каждое ее слово.
— Пес, расскажи, как ты стал таким дерьмом!
Отсутствие запахов — тоже запах. Запах спокойствия. Попадающие сюда обычно беспокойны. От нее лишь тонко сквозит жжеными перьями. Я не знаю, что это значит.
Я сел на корточки рядом с ней и протянул платок, от которого она, конечно, не отказалась. У нее странные глаза. Левый — темный, как нефть. А правый — светлый, почти стеклянный. Пусть говорит — это интересно.
Наверное, тебе просто нечего рассказывать. Но ведь когда-то и ты был щенком, играл в песочнице, писался в штаны. Учился рисовать свастики на соседских заборах (свастики вечно получались не в ту сторону), а родители приводили тебя за ухо и заставляли замазывать. Ведь было же?
Она смотрит чуть исподлобья. Из-за опухшего века ей так удобнее.
Эх, детка. Я снимаю очки с переносицы и долго тру стекла о пору пиджака. Когда я был, как ты выражаешься, щенком, все было совсем иначе. Тебе слишком мало лет, чтобы сравнивать.
Зачем ты воюешь за чужую страну? — почти ласково.
Она проигнорировала вопрос, подумала минуту и легла у моих ног.
А потом ты, уже в юности, не пропускал ни одной юбки. Ведь так?
Фарфоровая ладонь гладила высокую грудь — вверх вниз, вниз вверх. Неинтересный запах у жалости. У желания — совсем другое дело. Не играй со мной — это бесполезно.
Зачем ты воюешь за чужую страну? — ты спокойна, детка, чего же мне волноваться? Я зеваю, демонстрируя безупречные клыки. Ага, задержала взгляд, попалась. Насупилась:
Некоторые вещи, боюсь, выше твоего понимания, пес.
Она выглядит жалко здесь и сейчас. Но пахнет хорошо — спокойствием, предчувствием смерти и красотой. Светловолосый ангел. Я держу ее за подбородок. Мой мозг строит логические цепочки и тут же отказывается от них.
Блондинка? — пусть недоуменно ворчат наблюдатели за стеклом, здесь я решаю, какие вопросы задавать.
Седая, — презрительно кривится девушка и получает удар в скулу, отплевывается и заявляет:
— Я серьезно.
— Серьезно?… Ей же всего девятнадцать.
— Эльба в пятьдесят девятом. Я выжила, — она не врет. Псу невозможно соврать. Ложь пахнет медом. Немногие Псы помнят, что это, но все до единого знают запах… Все сходится. Темный глаз живой. Светлый — искусственный. Вспухшие вены. Паленые крылья. Повезло тебе, детка.
Ты хотел знать, почему я не служу Империи Курфюрста, хотя и родилась в подчиненной ему территории. Просто я захотела остаться человеком и жить по-человечески.
Страница 1 из 2
