— Ла-ла… ла-ла-ла… — девушка вытерла рот рукой, пара капель красно-бурого цвета стекли по подбородку и упали на воротник и без того уже не первой свежести белого платья.
Добавить в моё избранное
9 мин, 27 сек 7306
Если можно было поставить поршень вместо сердца, значит можно было сотворить и установку для генерации дождя, растопить льды, выровнять климат и жить в том мире, который могло себе позволить общество МЕхов… но человечество не думало о последствиях. Никогда не думало… Оно доедало то, что еще могло бегать, истребляло то, что могло летать, и уничтожало то, что еще умудрялось расти сквозь пропитанную ядами разлагающейся плоти почву.
И вот тогда, когда хуже, казалось бы, быть не могла, все вдруг разом кончилось. Замерло. Словно застыло.
Человечество на мгновение осознало, что натворило, всего лишь на мгновение и тут же начало новую борьбу — борьбу за выживание.
Начался массовый геноцид уродов, появились ярые блюстители чистоты расы. Митинги, пикеты, мятежи. Случайно выпавший из окна бокса не считался убитым, убить недочеловека или мЕха не считалось преступлением, сожрать того, что было и тем и другим не считалось чем-то ужасным… Каннибализм, истребление, тотальная деградация, голод — вот к чему привела алчность и погоня за наживой… Это было страшное столетие… С тех пор прошло более 50 лет. Все это передавалось из уст в уста и не более. Дети росли практически без присмотра, потому что единственной достойной работой в этом мире стала работа на планктонных плантациях в океанах.
Дети превращались либо в Псов либо в Падальщиков — мало кто из них доживал до совершеннолетия, а те, кто и доживал, получал свою собственную металлическую коробку где-нибудь на сто-двести-триста-пятом этаже и шел работать либо на плантации, либо чинил оборванные магистрали по которым поступало питание и вода в боксы; техники следили, или пытались следить, за электростанциями, которые ещё были исправны и обеспечивали хоть какое-то освещение либо шли в мусорщики. Последнее было делом добровольным и неоплачиваемым — эти люди пытались расчищать и восстанавливать то, что погибло еще двести лет назад.
Обо всем этом Иван Степанович думал постоянно и находил лишь оно слово, которое могло сейчас охарактеризовать все это — существование… Не жизнь, а всего лишь попытка просуществовать как можно дольше… Что же касается конечностей, то люди не перестали получать травмы, терять части тел на производстве или в стычках на стенах и так далее. На этот случай имелись свои эскулапы. Большую часть жизни они рылись в мусоре на земле, выискивая еще рабочие или хотя бы немного исправные запчасти; какие-то просроченные лекарства, инструменты. В боксах таких людей всегда горела красная лампа — чтобы легче было их найти. Все это было соединено километрами тросов канатных дорог с люльками, многие из которых были давно неисправны. Но люди копошились, жили, и как-то выживали. И Степаныч так же выживал… Пошел пятый год как он перестал работать. Это было вполне осознанное решение. Он просто больше не в состоянии был преодолевать несколько десятков километров пути до своего рабочего места. Или не хотел… Канатные дороги над мутно-зеленым океаном, местами с серыми и темно-бурыми пятнами, чинились практически постоянно, но что можно было исправить полусгнившими тросами и давно проржавевшими листами металла. Люди десятками тонули в желеобразной жиже из своей же пищи с километрами троса и железом люлек. Иногда по нескольку раз в день. Их никто не бросался спасать — они тонули, всплывали, обглоданные и полуразложившиеся и шли в переработку по трубам-фильтрам, измельчались, перетирались в кашицу, высушивались, чтобы в конце концов стать частью какого-нибудь питательного брикета… Но Степаныч не жаловался. Ему не на что было жаловаться — питательная смесь поставлялась по всем трубам одинаково во все кварталы — не было времени делить работающих на неработающих, богатых и бедных, Мехов и просто людей… Магистрали просто тянулись по чьей-то указке. Никто не знал, кто руководил, да и кто мог бы руководить нынешним обществом.
Иногда, по пути на работу в скрипящей люльке, можно было заметить кучки странных бубнящих людей, висящих на тросах вокруг всклокоченных фанатичных проповедников. Те обещали скорое светло небо, здоровых детей, чистоту расы, новые сильные тела — то, о чем они только слышали, но никогда не видели… Можно ли было назвать их лидерами? Лидерами кого? Чьими лидерами? Десятка отчаявшихся полулюдей — полумехов? Да. Можно… Ступня предательски заскрежетала и, ударяясь о металлические трубки лестницы, полетела вниз.
— Да чтоб тебя… — иронично заметил Иван Степанович и продолжил путь вниз, привычно перескакивая на одной ноге со ступеньки на ступеньку.
— Ух! Какой ты тяжеленький! Милая будет довольна! — с нескрываемым восторгом заметил мужчина, кряхтя, стаскивал труп с арматурных обрезков, пару раз даже пришлось перерезать плоть ножом, от чего он изрядно измазался в крови.
Идти было не далеко, но мешала плохо поставленная ступня. Да и найти ее в этот раз удалось лишь спустя полчаса и он изрядно подустал, прыгать на одной ноге по усыпанной булыжниками и прочим мусором почве.
И вот тогда, когда хуже, казалось бы, быть не могла, все вдруг разом кончилось. Замерло. Словно застыло.
Человечество на мгновение осознало, что натворило, всего лишь на мгновение и тут же начало новую борьбу — борьбу за выживание.
Начался массовый геноцид уродов, появились ярые блюстители чистоты расы. Митинги, пикеты, мятежи. Случайно выпавший из окна бокса не считался убитым, убить недочеловека или мЕха не считалось преступлением, сожрать того, что было и тем и другим не считалось чем-то ужасным… Каннибализм, истребление, тотальная деградация, голод — вот к чему привела алчность и погоня за наживой… Это было страшное столетие… С тех пор прошло более 50 лет. Все это передавалось из уст в уста и не более. Дети росли практически без присмотра, потому что единственной достойной работой в этом мире стала работа на планктонных плантациях в океанах.
Дети превращались либо в Псов либо в Падальщиков — мало кто из них доживал до совершеннолетия, а те, кто и доживал, получал свою собственную металлическую коробку где-нибудь на сто-двести-триста-пятом этаже и шел работать либо на плантации, либо чинил оборванные магистрали по которым поступало питание и вода в боксы; техники следили, или пытались следить, за электростанциями, которые ещё были исправны и обеспечивали хоть какое-то освещение либо шли в мусорщики. Последнее было делом добровольным и неоплачиваемым — эти люди пытались расчищать и восстанавливать то, что погибло еще двести лет назад.
Обо всем этом Иван Степанович думал постоянно и находил лишь оно слово, которое могло сейчас охарактеризовать все это — существование… Не жизнь, а всего лишь попытка просуществовать как можно дольше… Что же касается конечностей, то люди не перестали получать травмы, терять части тел на производстве или в стычках на стенах и так далее. На этот случай имелись свои эскулапы. Большую часть жизни они рылись в мусоре на земле, выискивая еще рабочие или хотя бы немного исправные запчасти; какие-то просроченные лекарства, инструменты. В боксах таких людей всегда горела красная лампа — чтобы легче было их найти. Все это было соединено километрами тросов канатных дорог с люльками, многие из которых были давно неисправны. Но люди копошились, жили, и как-то выживали. И Степаныч так же выживал… Пошел пятый год как он перестал работать. Это было вполне осознанное решение. Он просто больше не в состоянии был преодолевать несколько десятков километров пути до своего рабочего места. Или не хотел… Канатные дороги над мутно-зеленым океаном, местами с серыми и темно-бурыми пятнами, чинились практически постоянно, но что можно было исправить полусгнившими тросами и давно проржавевшими листами металла. Люди десятками тонули в желеобразной жиже из своей же пищи с километрами троса и железом люлек. Иногда по нескольку раз в день. Их никто не бросался спасать — они тонули, всплывали, обглоданные и полуразложившиеся и шли в переработку по трубам-фильтрам, измельчались, перетирались в кашицу, высушивались, чтобы в конце концов стать частью какого-нибудь питательного брикета… Но Степаныч не жаловался. Ему не на что было жаловаться — питательная смесь поставлялась по всем трубам одинаково во все кварталы — не было времени делить работающих на неработающих, богатых и бедных, Мехов и просто людей… Магистрали просто тянулись по чьей-то указке. Никто не знал, кто руководил, да и кто мог бы руководить нынешним обществом.
Иногда, по пути на работу в скрипящей люльке, можно было заметить кучки странных бубнящих людей, висящих на тросах вокруг всклокоченных фанатичных проповедников. Те обещали скорое светло небо, здоровых детей, чистоту расы, новые сильные тела — то, о чем они только слышали, но никогда не видели… Можно ли было назвать их лидерами? Лидерами кого? Чьими лидерами? Десятка отчаявшихся полулюдей — полумехов? Да. Можно… Ступня предательски заскрежетала и, ударяясь о металлические трубки лестницы, полетела вниз.
— Да чтоб тебя… — иронично заметил Иван Степанович и продолжил путь вниз, привычно перескакивая на одной ноге со ступеньки на ступеньку.
— Ух! Какой ты тяжеленький! Милая будет довольна! — с нескрываемым восторгом заметил мужчина, кряхтя, стаскивал труп с арматурных обрезков, пару раз даже пришлось перерезать плоть ножом, от чего он изрядно измазался в крови.
Идти было не далеко, но мешала плохо поставленная ступня. Да и найти ее в этот раз удалось лишь спустя полчаса и он изрядно подустал, прыгать на одной ноге по усыпанной булыжниками и прочим мусором почве.
Страница 2 из 3
