Люблю дождь. Даже осенний — затяжной, неторопливый. Люблю слушать, как шелестят капли за окном. Монотонный сонный шепоток.
Добавить в моё избранное
8 мин, 41 сек 6827
Мне никуда не надо идти… Мутный дневной свет не в силах разогнать сумрак тесной комнаты. Сумрак, в котором плавают размытые тени.
На черной каменной стене — большое синеватое зеркало в тяжелой медной оправе.
Очень чистое, совершенно прозрачное. Я протираю его каждый день. Я? Или та прекрасная, но страшно изможденная женщина за тонким блестящим стеклом. Каждый день она смотрит на меня огромными жалобными глазами и молчит. Её лицо худое и бледное, в руках — тряпка, взгляд безумен. Женщина наклоняется и трет стекло. В том самом месте, которое и я безуспешно пытаюсь очистить. Какие-то мутно-серые разводы в идеально прозрачном мире. Никак не пойму, где же они — с той или с этой стороны? Если с этой, так почему же я не могу их оттереть? А если с той, то почему их не может вытереть та, другая?
Она беспомощно смотрит на меня, в глазах — страдание и растерянность. Почему?
Неужели она думает, что это я — её отражение?
— Нет, это ты отражение, а я настоящая, — мои губы шевелятся, складываясь в слова.
Но вдруг тряпка выскальзывает из рук. Понимаю, что напрасно мы оттираем эти странные пятна. Они — в стекле, они — между нами, они — вне нас, и нам до них не дотянуться.
— Оставь их в покое, — говорю я женщине. Или она — мне?
Отхожу от зеркала, сажусь в маленькое отсыревшее кресло.
Мне никуда не надо идти… Сегодня — выходной, можно отдохнуть, посидеть, подремать под робкий шорох дождя.
Но потолок сегодня слишком черен и низок. Он давит. Ощутимо давит.
Надо выйти на улицу. Надо. Чтобы не сойти с ума.
В пустых углах копошатся темные призраки. Я знаю — их нет, но если слегка прикрыть веки, можно увидеть, как вязкий воздух сворачивается в зловещие бесформенные клубки.
Вспоминаю, что можно сходить на базар. Картошка в доме давно закончилась, а базар — совсем рядом. Там люди. Там — жизнь.
Надеваю тяжелый полотняный плащ с широким капюшоном, беру корзинку, последнюю медную монетку и выхожу на улицу.
Воздух колется мелкими ледяными брызгами. Да, дождь совсем холодный. Настоящий осенний дождь. Ноги в рваных штиблетах быстро промокают, скользят по булыжнику. Ногой — в лужу, рукой — за мокрую каменную стену. Удержалась. Надо идти.
Базарная площадь пустынна. В водных зеркалах отражается шпиль городской мэрии. Он судорожно корчится в луже, нервный и жалкий, раздробленный, совсем не похожий на себя. Тяжелые капли атакуют призрачный облик, и он легко разбивается на тысячи зыбких трепещущих осколков. Те суетливо ищут друг друга, сливаются в единое, но капли немилосердны.
— Это всё не настоящее, — шепчу я и перевожу взгляд на городскую управу.
— Вот настоящее. Это — реальность. И только.
Шпиль над мэрией ровно и прямо вздымается к небу, уверенно пронзает рыхлую тучу.
Да, всё хорошо, если только не смотреть на отражения. Смело оглядываю площадь, стесненную угрюмыми домами. Знаю, когда закончится дождь и высохнут лужи, исчезнут и призраки. А город останется.
Мой город. За серой вуалью дождя он выглядит как престарелая дама на исповеди. Благочинный, скромный, тщательно занавесивший морщинки грешной жизни.
Но меня не обманешь. Ярким пятном алеет крыша продуктовой лавки. Там работает Анза, знающая всё обо всех.
Дождь стучит по капюшону, стекает ледяными струйками по шее. Распахиваю дверь лавки, захожу. За мной врывается влажный холод. Анза улыбается кровавой улыбкой ярко накрашенных губ:
— Добрый день, Хлоя! В такую погодку да не сидится дома? За чем пожаловала?
Протягиваю корзинку и монету:
— Картошка закончилась… — А, это пожалуйста, — заскорузлые пальцы Анзы ловко выхватывают из мешка огромные картофелины и перекладывают их в корзину.
— Вот, пожалуйста, десять штук. Картошка сейчас дорогая.
Покорно забираю свою ношу. Она тянет руку, и тихий вздох невольно вырывается из груди.
— Эй, погоди, — заговорщически шепчет Анза мне в спину, — погоди чуток, расскажу что-то интересное.
Мне совсем не интересно, но из вежливости оборачиваюсь.
— Тут такое дело, — продавщица интригующе щурится, — Ты ведь давно одна живешь. Уже год, наверное, как мужа убили, да?
— Год и три месяца, — равнодушно поправляю я.
— Тяжело ведь одной-то, верно?
Предупредительно молчу, хотя начинаю чувствовать раздражение и досаду.
— Слушай, месяц назад в город приехал один странный человек. Колдун, спирит. К нему толпами ходят вдовушки. Вроде тебя, — Анза пытается подмигнуть опухшим веком.
— Он их успокаивает. Как мужчина… Ну, ты понимаешь, о чем я? — сальный шепоток действует на нервы, но я помалкиваю.
— Говорят, он может впустить в себя дух умершего мужа. На время. Тебе интересно?
Задумчиво склоняю голову.
— Он живет в красном кирпичном особнячке в Порту, в том, который когда-то принадлежал Адижанам.
На черной каменной стене — большое синеватое зеркало в тяжелой медной оправе.
Очень чистое, совершенно прозрачное. Я протираю его каждый день. Я? Или та прекрасная, но страшно изможденная женщина за тонким блестящим стеклом. Каждый день она смотрит на меня огромными жалобными глазами и молчит. Её лицо худое и бледное, в руках — тряпка, взгляд безумен. Женщина наклоняется и трет стекло. В том самом месте, которое и я безуспешно пытаюсь очистить. Какие-то мутно-серые разводы в идеально прозрачном мире. Никак не пойму, где же они — с той или с этой стороны? Если с этой, так почему же я не могу их оттереть? А если с той, то почему их не может вытереть та, другая?
Она беспомощно смотрит на меня, в глазах — страдание и растерянность. Почему?
Неужели она думает, что это я — её отражение?
— Нет, это ты отражение, а я настоящая, — мои губы шевелятся, складываясь в слова.
Но вдруг тряпка выскальзывает из рук. Понимаю, что напрасно мы оттираем эти странные пятна. Они — в стекле, они — между нами, они — вне нас, и нам до них не дотянуться.
— Оставь их в покое, — говорю я женщине. Или она — мне?
Отхожу от зеркала, сажусь в маленькое отсыревшее кресло.
Мне никуда не надо идти… Сегодня — выходной, можно отдохнуть, посидеть, подремать под робкий шорох дождя.
Но потолок сегодня слишком черен и низок. Он давит. Ощутимо давит.
Надо выйти на улицу. Надо. Чтобы не сойти с ума.
В пустых углах копошатся темные призраки. Я знаю — их нет, но если слегка прикрыть веки, можно увидеть, как вязкий воздух сворачивается в зловещие бесформенные клубки.
Вспоминаю, что можно сходить на базар. Картошка в доме давно закончилась, а базар — совсем рядом. Там люди. Там — жизнь.
Надеваю тяжелый полотняный плащ с широким капюшоном, беру корзинку, последнюю медную монетку и выхожу на улицу.
Воздух колется мелкими ледяными брызгами. Да, дождь совсем холодный. Настоящий осенний дождь. Ноги в рваных штиблетах быстро промокают, скользят по булыжнику. Ногой — в лужу, рукой — за мокрую каменную стену. Удержалась. Надо идти.
Базарная площадь пустынна. В водных зеркалах отражается шпиль городской мэрии. Он судорожно корчится в луже, нервный и жалкий, раздробленный, совсем не похожий на себя. Тяжелые капли атакуют призрачный облик, и он легко разбивается на тысячи зыбких трепещущих осколков. Те суетливо ищут друг друга, сливаются в единое, но капли немилосердны.
— Это всё не настоящее, — шепчу я и перевожу взгляд на городскую управу.
— Вот настоящее. Это — реальность. И только.
Шпиль над мэрией ровно и прямо вздымается к небу, уверенно пронзает рыхлую тучу.
Да, всё хорошо, если только не смотреть на отражения. Смело оглядываю площадь, стесненную угрюмыми домами. Знаю, когда закончится дождь и высохнут лужи, исчезнут и призраки. А город останется.
Мой город. За серой вуалью дождя он выглядит как престарелая дама на исповеди. Благочинный, скромный, тщательно занавесивший морщинки грешной жизни.
Но меня не обманешь. Ярким пятном алеет крыша продуктовой лавки. Там работает Анза, знающая всё обо всех.
Дождь стучит по капюшону, стекает ледяными струйками по шее. Распахиваю дверь лавки, захожу. За мной врывается влажный холод. Анза улыбается кровавой улыбкой ярко накрашенных губ:
— Добрый день, Хлоя! В такую погодку да не сидится дома? За чем пожаловала?
Протягиваю корзинку и монету:
— Картошка закончилась… — А, это пожалуйста, — заскорузлые пальцы Анзы ловко выхватывают из мешка огромные картофелины и перекладывают их в корзину.
— Вот, пожалуйста, десять штук. Картошка сейчас дорогая.
Покорно забираю свою ношу. Она тянет руку, и тихий вздох невольно вырывается из груди.
— Эй, погоди, — заговорщически шепчет Анза мне в спину, — погоди чуток, расскажу что-то интересное.
Мне совсем не интересно, но из вежливости оборачиваюсь.
— Тут такое дело, — продавщица интригующе щурится, — Ты ведь давно одна живешь. Уже год, наверное, как мужа убили, да?
— Год и три месяца, — равнодушно поправляю я.
— Тяжело ведь одной-то, верно?
Предупредительно молчу, хотя начинаю чувствовать раздражение и досаду.
— Слушай, месяц назад в город приехал один странный человек. Колдун, спирит. К нему толпами ходят вдовушки. Вроде тебя, — Анза пытается подмигнуть опухшим веком.
— Он их успокаивает. Как мужчина… Ну, ты понимаешь, о чем я? — сальный шепоток действует на нервы, но я помалкиваю.
— Говорят, он может впустить в себя дух умершего мужа. На время. Тебе интересно?
Задумчиво склоняю голову.
— Он живет в красном кирпичном особнячке в Порту, в том, который когда-то принадлежал Адижанам.
Страница 1 из 3
