Серые тени

Ну, ты знаешь… Берет за услуги немного. Дамы довольны. Даже очень. Может, и ты… Выглядишь ужасно. Эти синие круги под глазами, белые щеки… — Спасибо, — отвечаю сухим безразличным голосом и выхожу под дождь.

Тук-тук… Бьют капли по капюшону, ветер швыряет холодные брызги в лицо. Вокруг только серый город, в котором есть серый дом, и моя комната на чердаке, где по углам — серые тени… Корзинка оттягивает пальцы, рука коченеет. Надо бы отнести картошку домой. Надо бы… Но ноги сами выбирают направление. Они ведут меня в Порт.

Кирпичный особняк с высоким крыльцом, как фрегат, выплывает из-за серой дождевой завесы. Пять стертых каменных ступенек. По ступенькам бегут искристые суетливые ручейки, шумят крошечными водопадиками, впадают в огромную лужу.

Старательно обхожу лужу и поднимаюсь на крыльцо. Над тяжелой дубовой дверью С потускневшего медного колокольчика свисает унылый мокрый шнурок.

— Дзынь! Дзынь-дзынь!

— Кто?

Мне вдруг становится страшно. Что сказать? Что? Мой голос дрожит:

— У меня умер муж. Его убили… — А-а-а… Сейчас, подождите.

Звук отпираемого засова. А вот и хозяин. Разве он сгодится на роль моего мужа? Толстый, обрюзгший, с мешками под глазами, лет пятьдесят. А мужу было только тридцать шесть. Красавец, рыцарь, умница… А я… Я просто глупая обезумевшая женщина. Поверила наглой торговке. Надо уйти. Сейчас же… — Проходите, — хозяин приветливо машет рукой, и в низком хрипловатом голосе я узнаю знакомые, давно забытые нотки. Не может быть, бред. Захожу в дом. По темному коридору дальше, в большую теплую комнату с круглым одноногим столом и огромной двуспальной кроватью.

— Совсем замерзла, маленькая. Сними плащ, согрейся. Присаживайся. Сейчас принесу чай.

Эти слова, интонация… Откуда он знает? По коже — мурашки. Страшно, но волна тоски сметает сомнения. Сажусь за стол, ставлю у ног нелепую корзинку с картошкой. Корзинку из другой жизни. Где дождь и серые тени.

А здесь тепло. И на кровати — веселая простынка в мелкий синий цветочек и пухлая белоснежная подушка. И я уже хочу туда, на эту простынку. Неужели? Я так скучала, так ждала, так тосковала. Неужели все будет так, как сказала Анза?

— Вот чай, вот сахар. Пей… Чай горячий, сладкий. Он огнем разливается по телу, и мне становится жарко. Я медленно развязываю корсет.

— Почему ты носишь кольцо? — хозяин внимательно изучает мои худые руки с тонкими узловатыми пальцами. На безымянном правой руки — изящное обручальное колечко. Я почему-то продолжаю носить его даже после смерти мужа.

— Не знаю.

— Оставишь его здесь, хорошо?

Я молча снимаю кольцо, потом — юбку, чулки, панталоны. Кольцо — на стол, одежду — под ноги. Он раздевается, ведет меня к кровати, опрокидывает навзничь.

— Не-е-ет, — выдыхаю.

— Тихо, Хлоя, тихо. Ты такая красивая. У тебя самая красивая грудь. И животик… Его голос, его слова, его руки… Закрываю глаза, уплываю, умираю и рождаюсь… Счастливые слезы заливают бледное измождённое лицо. А на трепещущем теле — следы его поцелуев.

— Милый, ты вернулся. Я так ждала. Ты вернулся, вернулся, вернулся… Слава богу, ты вернулся… Шепчу, как бреду. И как в бреду, он рядом, совсем рядом.

— Я так скучал по тебе, любимая… Так скучал. Там так холодно, так одиноко. И нет тебя… И это самое страшное. Но сейчас ты моя. Ненадолго. Я чувствую, будто кто-то заберет тебя у меня. Скоро.

— Нет, нет, не заберет. Мы не расстанемся… — Вот, Хлоя, возьми мое кольцо. Обручальное. Приди ко мне еще раз. Пожалуйста. Возьми кольцо, вернись, я хочу еще раз побыть с тобой. Еще хотя бы раз! Хлоя!

Я чувствую в своей ладони холодный ободок кольца. Слишком холодный.

— Все, Хлоя, прощай… Открываю глаза. Синие цветочки, белая подушка. Никого рядом. Только я. Нагая, беззащитная. И алые следы поцелуев на голубовато-белой коже. Хватаю одежду, торопливо одеваюсь, путаясь в застежках и завязочках. Из соседней комнаты выходит хозяин. Очень усталый, мешки под глазами еще больше, еще синей.

— Все, — криво улыбается.

— Сеанс закончен. Ваше колечко я оставлю себе. Как плату за услуги. Ведь больше у вас ничего нет. А картошка мне не нужна.

В его глазах — болезненная мука. И неземная усталость. Гримаса улыбки на лице — оскал мертвеца.

— Как вы это делаете? — набравшись храбрости, спрашиваю я.

Мой благодетель утомленно хмурится:

— Не знаю, поймете ли вы? И нужно ли вам это знать?

— Нужно. Скажите. Ну, пожалуйста, — в моем голосе звучит отчаяние, и мужчина смягчается.

— Ну ладно, попробую объяснить. Ты же знаешь, в зеркале иногда появляются мутные разводы. Они не здесь и не там. Они — в стекле. Это — серые тени… Лишь они живы, а мы — мертвы. Ведь мы — лишь отражения отражений. Один из множества миров. Но серые тени находят нас, и мы оживаем.

Хозяин замолкает, задумавшись.