Паутина жизни не соткана человечеством. Мы — не более, чем нить в ней. То, что мы творим с паутиной, мы творим и с собой. Все связано вместе. Все переплетается.
Добавить в моё избранное
8 мин, 9 сек 4550
Вождь Сиэттл (1786-1866) — Мам, я хочу перед сном поиграться с веревочкой! Я новую фигурку придумала… — Нельзя, малышка. После первой весенней грозы с веревочкой играть нельзя, я ведь тебе говорила. Пауки уже проснулись, и с ними — Женщина-паук.
— Мам, я не понимаю… ведь На'ашъехи Асдзее сама научила людей Дине играм с нитью, почему же она сердится, когда мы играем?
— Милая, она вовсе не сердится, когда ты играешь, как она научила. Но ведь тебе скучно становится повторять одно и то же, и ты стараешься придумать что-нибудь новое. А На'ашъехи Асдзее ревнива, она обижается, если у кого-то получится фигурка из веревочек красивее, чем у неё самой. Спи, Салли, спи, детка. Много других игр есть, поиграешь завтра.
Бабушка тихо усмехается из угла:
— Не слушай глупых суеверий. Паучиха вовсе не ревнива. Но она любознательна, и если сделать фигурку, которой прежде не было, она может придти посмотреть. Не любому по нраву визит Паучихи!
— Мне по нраву! Мне по нраву! — смеется, подпрыгивая в постели, маленькая Салли.
— Тише! По нраву ей, — ворчит бабушка, но Салли слышит в ворчании улыбку и понимает, что бабушка не сердится.
— А как придет На'ашъехи Асдзее, что ей скажешь? Или дело какое есть у тебя? А она не любит, когда её без дела зовут.
— Бабушка, — спрашивает Салли, — когда это было?
— Давно, детка.
— В каком году?
Взрослая Салли берет в руки кусочек бирюзы. Она старается покупать настоящую, натуральную, даже не стабилизированную — это не так просто сегодня, когда все кругом заменено суррогатами. Салли нанизывает бусины на сложенную вдвое нить. Её предки делали такие ожерелья из игл дикобразов, из костей поверженных врагов, из грубо обработанных камней и кусочков металла. Салли берет в руку иглу — гладкая пластмасса кремового цвета, темнеющая к острию. Дикобразов осталось совсем мало, разве можно убивать их ради ожерелий? Всё правильно. Салли берет другой кусочек пластмассы, тоже кремовый, но немного шершавый, как бы пористый. Каждый кусочек слегка отличается, не найдешь двух одинаковых. Так и должно быть: разве бывает, что одна кость точно такая же, как другая? Здесь уж и вовсе не о чем говорить — человеческие кости в ожерелье не вплетёшь. У Салли хороший поставщик, она согласна платить чуть дороже за качественные материалы. Её изделия охотно покупают туристы. Что важнее — несколько ожерелий лежат в галереях города, одно даже в музее. И это хорошо.
А то, что самые любимые ожерелья лежат дома, где их никто не может увидеть и презрительно скривиться, это не так уж важно.
Стив не устаёт повторять ей:
— Ты не можешь сидеть одной задницей на двух стульях. Либо ты хранишь наши традиции, либо ты просто одна из тысяч рукодельниц, черпающих вдохновение в культуре Первых Людей. Либо внутри, либо снаружи, одно из двух.
— Но почему? — иногда возражает Салли.
— Почему я могу взять капроновую нить и пластмассовые иглы дикобразов, но не могу изменить узор, не могу добавить жемчуг или малахит?
Стив пожимает плечами.
— Можешь, Салли. Можешь. Но тогда ты уже не будешь нашей.
Их мало, хранящих традиции Дине. Дети сегодня не хотят учиться плетению. Стежок 'пейот' кажется им слишком сложным, требующим слишком много терпения. Они не играли с веревочкой, когда были детьми — откуда взяться терпению? Многие из них не знают ни родителей, ни дедов. Что говорить о рукоделье, если многие дети называют себя не 'Дине', а 'Навахо'?
Салли быстро ставит палатку, расстилает спальный мешок. Огня она не зажигает — нужно поскорее лечь спать, поскорее проснуться и идти дальше, чтобы успеть войти в каньон до того, как аризонское солнце окажется в зените. Было бы хорошо, если бы ей этой ночью приснилась бабушка. Но Салли знает, что этого не произойдет — бабушка сейчас слишком далеко, у бабушки много важных дел, к любимой внучке она приходит лишь изредка. Поэтому Салли просто лежит, глядя в темноту палатки, и старается думать о важном.
Бабушка говорит:
— Наши люди кочевали по прерии, они знали, что в году четыре сезона, они знали, что луна обновляется каждые двадцать восемь дней. Зачем им было знать больше? Знавшие слишком много, построившие далеко на юге большие города, считавшие дни и звезды — где они теперь?
— А где теперь мы, бабушка? — говорит Салли.
Салли четырнадцать лет. Недавно Дэн из десятого класса пригласил её на свидание. Он красивый парень, всем нравится. Вечером, провожая Салли домой, он поцеловал её — в уголок губ, стесняясь, но Салли была на седьмом небе. Так он провожал её целую неделю, а потом вдруг перестал, не сказав ни слова, и стал встречаться с Шэрон Морски. Салли подошла к Дэну, чтобы спросить, в чем дело, а Шэрон при всех вдруг дала ей пощечину и крикнула: 'Твое время прошло.
— Мам, я не понимаю… ведь На'ашъехи Асдзее сама научила людей Дине играм с нитью, почему же она сердится, когда мы играем?
— Милая, она вовсе не сердится, когда ты играешь, как она научила. Но ведь тебе скучно становится повторять одно и то же, и ты стараешься придумать что-нибудь новое. А На'ашъехи Асдзее ревнива, она обижается, если у кого-то получится фигурка из веревочек красивее, чем у неё самой. Спи, Салли, спи, детка. Много других игр есть, поиграешь завтра.
Бабушка тихо усмехается из угла:
— Не слушай глупых суеверий. Паучиха вовсе не ревнива. Но она любознательна, и если сделать фигурку, которой прежде не было, она может придти посмотреть. Не любому по нраву визит Паучихи!
— Мне по нраву! Мне по нраву! — смеется, подпрыгивая в постели, маленькая Салли.
— Тише! По нраву ей, — ворчит бабушка, но Салли слышит в ворчании улыбку и понимает, что бабушка не сердится.
— А как придет На'ашъехи Асдзее, что ей скажешь? Или дело какое есть у тебя? А она не любит, когда её без дела зовут.
— Бабушка, — спрашивает Салли, — когда это было?
— Давно, детка.
— В каком году?
Взрослая Салли берет в руки кусочек бирюзы. Она старается покупать настоящую, натуральную, даже не стабилизированную — это не так просто сегодня, когда все кругом заменено суррогатами. Салли нанизывает бусины на сложенную вдвое нить. Её предки делали такие ожерелья из игл дикобразов, из костей поверженных врагов, из грубо обработанных камней и кусочков металла. Салли берет в руку иглу — гладкая пластмасса кремового цвета, темнеющая к острию. Дикобразов осталось совсем мало, разве можно убивать их ради ожерелий? Всё правильно. Салли берет другой кусочек пластмассы, тоже кремовый, но немного шершавый, как бы пористый. Каждый кусочек слегка отличается, не найдешь двух одинаковых. Так и должно быть: разве бывает, что одна кость точно такая же, как другая? Здесь уж и вовсе не о чем говорить — человеческие кости в ожерелье не вплетёшь. У Салли хороший поставщик, она согласна платить чуть дороже за качественные материалы. Её изделия охотно покупают туристы. Что важнее — несколько ожерелий лежат в галереях города, одно даже в музее. И это хорошо.
А то, что самые любимые ожерелья лежат дома, где их никто не может увидеть и презрительно скривиться, это не так уж важно.
Стив не устаёт повторять ей:
— Ты не можешь сидеть одной задницей на двух стульях. Либо ты хранишь наши традиции, либо ты просто одна из тысяч рукодельниц, черпающих вдохновение в культуре Первых Людей. Либо внутри, либо снаружи, одно из двух.
— Но почему? — иногда возражает Салли.
— Почему я могу взять капроновую нить и пластмассовые иглы дикобразов, но не могу изменить узор, не могу добавить жемчуг или малахит?
Стив пожимает плечами.
— Можешь, Салли. Можешь. Но тогда ты уже не будешь нашей.
Их мало, хранящих традиции Дине. Дети сегодня не хотят учиться плетению. Стежок 'пейот' кажется им слишком сложным, требующим слишком много терпения. Они не играли с веревочкой, когда были детьми — откуда взяться терпению? Многие из них не знают ни родителей, ни дедов. Что говорить о рукоделье, если многие дети называют себя не 'Дине', а 'Навахо'?
Салли быстро ставит палатку, расстилает спальный мешок. Огня она не зажигает — нужно поскорее лечь спать, поскорее проснуться и идти дальше, чтобы успеть войти в каньон до того, как аризонское солнце окажется в зените. Было бы хорошо, если бы ей этой ночью приснилась бабушка. Но Салли знает, что этого не произойдет — бабушка сейчас слишком далеко, у бабушки много важных дел, к любимой внучке она приходит лишь изредка. Поэтому Салли просто лежит, глядя в темноту палатки, и старается думать о важном.
Бабушка говорит:
— Наши люди кочевали по прерии, они знали, что в году четыре сезона, они знали, что луна обновляется каждые двадцать восемь дней. Зачем им было знать больше? Знавшие слишком много, построившие далеко на юге большие города, считавшие дни и звезды — где они теперь?
— А где теперь мы, бабушка? — говорит Салли.
Салли четырнадцать лет. Недавно Дэн из десятого класса пригласил её на свидание. Он красивый парень, всем нравится. Вечером, провожая Салли домой, он поцеловал её — в уголок губ, стесняясь, но Салли была на седьмом небе. Так он провожал её целую неделю, а потом вдруг перестал, не сказав ни слова, и стал встречаться с Шэрон Морски. Салли подошла к Дэну, чтобы спросить, в чем дело, а Шэрон при всех вдруг дала ей пощечину и крикнула: 'Твое время прошло.
Страница 1 из 3
