Паутина жизни не соткана человечеством. Мы — не более, чем нить в ней. То, что мы творим с паутиной, мы творим и с собой. Все связано вместе. Все переплетается.
Добавить в моё избранное
8 мин, 9 сек 4551
Не подходи к моему бойфренду, ты, скво!' И все смеялись. И Дэн смеялся.
И вот Салли приходит домой в слезах и вынимает из кроссовок шнурки. Она связывает их в кольцо и начинает крутить между пальцами. Одна петля, вторая, потянуть — койот. Еще петля, еще потянуть — две звезды. Костер. Ветер. Нож.
Наконец, слезы перестают течь. Салли уходит в кухню, чтобы сделать бутерброд. А когда возвращается, то шнурков нет там, где она их оставила. Они висят на спинке стула… Нет, не висят, они обмотаны вокруг, сверху два полукруга, а снизу — путаница, беспорядок. Точно как паутина у паука.
На следующий день Салли подходит к Шэрон и дает ей ответную пощечину. При всех, при Дэне. И говорит: 'Оставь его себе, шлюха. Он тебя стоит.' Бабушка говорит:
— Наши люди не думали о времени так, как белые. Для белых время — прямая линия. Для нас — круг, не имеющий начала и конца.
Салли молчит, не в силах выразить то, что чувствует.
Салли входит в каньон, когда солнце уже поднялось над горизонтом. Говорят, именно по этому каньону бежал когда-то юноша-Дине, спасаясь от врага. А когда он достиг Паучьей Скалы, сверху упал шелковистый канат… Салли не так везет. Ей приходится достать из рюкзака веревки, колышки и молоток — не зря она несколько лет занималась альпинизмом. Говорят, плоская вершина скалы вся бела от костей тех, кто не поладил с Женщиной-Пауком. Салли собирается это выяснить.
Салли шестнадцать лет. Летом они с мамой, впервые на памяти девочки, едут в резервацию. Умер мамин дедушка. В школе Салли не хотят отпускать, потому что письмо еще не пришло. Мама знает, потому что дедушка зашел к ней по дороге, чтобы попрощаться. Мама всегда была его любимицей.
Все же в школе уступают, и вот она трясется рядом с мамой в старом, видавшем виде внедорожнике, дороги тут отвратительные, какие дороги, что ты, девочка, это просто сухая земля под колесами. Их встречают, все смотрят на маму, на Салли, никто ничего не говорит, что тут скажешь? Салли предлагают поесть, она отказывается, и никто её не уговаривает, никто не причитает: 'Какая ты худая, детка, тебе надо есть побольше!' Мама говорила — это не принято, ты ведь лучше знаешь, чего ты хочешь. Это разумно, жаль, не всем приходит в голову.
К Салли подходит мужчина, очень старый, очень полный, пахнущий табаком. Он смотрит на неё, качает головой и что-то говорит. Салли не понимает — мама не учила её языку Дине, они с папой всегда говорили по-английски. Салли качает головой, разводит руками. Мужчина поворачивается к маме, что-то резко говорит, и мама не спорит, мама опускает глаза, ей стыдно. Мужчина снова что-то говорит, проводит рукой по щеке Салли. Мама послушно переводит: 'Когда придет время, девочка, слушай голос Паучихи'. Мужчина уходит. К Салли подходит мальчишка, не старше её самой, заговаривает с ней по-английски:
— Привет! Меня зовут Стив.
Тут совсем мало детей. Стив говорит — это потому, что многих женщин стерилизовали когда-то. Салли учила это в школе, но она думала, это было очень, очень давно. Стив показывает ей женщину — не старше сорока лет — которой перевязали трубы без её ведома.
— Её схватили на улице? — не понимает Салли.
— Подобрали, — неохотно отвечает Стив, — она лежала пьяная посреди дороги, её едва не переехала машина.
Мы сами себя губим, думает Салли, не меньше, чем белые люди, их алкоголь или их законы. Что происходит с нами? Почему другие народы могут изменяться, расти, при этом не разрушаясь? Почему они могут брать из других культур, не теряя себя? Почему мы не можем?
Старик пришел к Салли во сне. Во сне Салли говорила на языке Дине, или же это старик говорил по-английски.
— Я ухожу, — сказал старик.
— Хорошо, что ты меня видишь. Значит, ты не все потеряла. Запомни, девочка, — он не хочет называть её 'Салли', понимает она, — никогда не бойся нового. Я раньше думал, что твоя мать сделала глупость, увезя тебя. Но время идет, а мы продолжаем раз за разом проживать один и тот же день. А ты — ты другая. Хорошо, что ты встретила Стива, он вернул тебя людям Дине. Но не позволяй ему усыпить в тебе голос сердца. Верь своему сердцу, девочка, и слушай Паучиху.
Здесь невыносимо жарко. Салли разводит костер на плоской вершине скалы и садится лицом к огню. На камне рядом с ней выбит знак.
Круг.
Если ты вернулся на то же место — посмотри на него с другой стороны. Возможно, что-то все же изменилось. Возможно, это был виток спирали. Возможно, на клубок ниток намотали новый виток.
Меня зовут Салли. Не Утренняя Заря, не Умелые Пальцы, а Салли — имя, данное мне протестантским священником. Моего мужчину зовут Стив, а не Быстрый Олень или Меткий Стрелок. Я плету узоры, повторяя сделанное мастерицами Дине, но не знаю языка своих предков.
Салли достает веревочку. Койот.
И вот Салли приходит домой в слезах и вынимает из кроссовок шнурки. Она связывает их в кольцо и начинает крутить между пальцами. Одна петля, вторая, потянуть — койот. Еще петля, еще потянуть — две звезды. Костер. Ветер. Нож.
Наконец, слезы перестают течь. Салли уходит в кухню, чтобы сделать бутерброд. А когда возвращается, то шнурков нет там, где она их оставила. Они висят на спинке стула… Нет, не висят, они обмотаны вокруг, сверху два полукруга, а снизу — путаница, беспорядок. Точно как паутина у паука.
На следующий день Салли подходит к Шэрон и дает ей ответную пощечину. При всех, при Дэне. И говорит: 'Оставь его себе, шлюха. Он тебя стоит.' Бабушка говорит:
— Наши люди не думали о времени так, как белые. Для белых время — прямая линия. Для нас — круг, не имеющий начала и конца.
Салли молчит, не в силах выразить то, что чувствует.
Салли входит в каньон, когда солнце уже поднялось над горизонтом. Говорят, именно по этому каньону бежал когда-то юноша-Дине, спасаясь от врага. А когда он достиг Паучьей Скалы, сверху упал шелковистый канат… Салли не так везет. Ей приходится достать из рюкзака веревки, колышки и молоток — не зря она несколько лет занималась альпинизмом. Говорят, плоская вершина скалы вся бела от костей тех, кто не поладил с Женщиной-Пауком. Салли собирается это выяснить.
Салли шестнадцать лет. Летом они с мамой, впервые на памяти девочки, едут в резервацию. Умер мамин дедушка. В школе Салли не хотят отпускать, потому что письмо еще не пришло. Мама знает, потому что дедушка зашел к ней по дороге, чтобы попрощаться. Мама всегда была его любимицей.
Все же в школе уступают, и вот она трясется рядом с мамой в старом, видавшем виде внедорожнике, дороги тут отвратительные, какие дороги, что ты, девочка, это просто сухая земля под колесами. Их встречают, все смотрят на маму, на Салли, никто ничего не говорит, что тут скажешь? Салли предлагают поесть, она отказывается, и никто её не уговаривает, никто не причитает: 'Какая ты худая, детка, тебе надо есть побольше!' Мама говорила — это не принято, ты ведь лучше знаешь, чего ты хочешь. Это разумно, жаль, не всем приходит в голову.
К Салли подходит мужчина, очень старый, очень полный, пахнущий табаком. Он смотрит на неё, качает головой и что-то говорит. Салли не понимает — мама не учила её языку Дине, они с папой всегда говорили по-английски. Салли качает головой, разводит руками. Мужчина поворачивается к маме, что-то резко говорит, и мама не спорит, мама опускает глаза, ей стыдно. Мужчина снова что-то говорит, проводит рукой по щеке Салли. Мама послушно переводит: 'Когда придет время, девочка, слушай голос Паучихи'. Мужчина уходит. К Салли подходит мальчишка, не старше её самой, заговаривает с ней по-английски:
— Привет! Меня зовут Стив.
Тут совсем мало детей. Стив говорит — это потому, что многих женщин стерилизовали когда-то. Салли учила это в школе, но она думала, это было очень, очень давно. Стив показывает ей женщину — не старше сорока лет — которой перевязали трубы без её ведома.
— Её схватили на улице? — не понимает Салли.
— Подобрали, — неохотно отвечает Стив, — она лежала пьяная посреди дороги, её едва не переехала машина.
Мы сами себя губим, думает Салли, не меньше, чем белые люди, их алкоголь или их законы. Что происходит с нами? Почему другие народы могут изменяться, расти, при этом не разрушаясь? Почему они могут брать из других культур, не теряя себя? Почему мы не можем?
Старик пришел к Салли во сне. Во сне Салли говорила на языке Дине, или же это старик говорил по-английски.
— Я ухожу, — сказал старик.
— Хорошо, что ты меня видишь. Значит, ты не все потеряла. Запомни, девочка, — он не хочет называть её 'Салли', понимает она, — никогда не бойся нового. Я раньше думал, что твоя мать сделала глупость, увезя тебя. Но время идет, а мы продолжаем раз за разом проживать один и тот же день. А ты — ты другая. Хорошо, что ты встретила Стива, он вернул тебя людям Дине. Но не позволяй ему усыпить в тебе голос сердца. Верь своему сердцу, девочка, и слушай Паучиху.
Здесь невыносимо жарко. Салли разводит костер на плоской вершине скалы и садится лицом к огню. На камне рядом с ней выбит знак.
Круг.
Если ты вернулся на то же место — посмотри на него с другой стороны. Возможно, что-то все же изменилось. Возможно, это был виток спирали. Возможно, на клубок ниток намотали новый виток.
Меня зовут Салли. Не Утренняя Заря, не Умелые Пальцы, а Салли — имя, данное мне протестантским священником. Моего мужчину зовут Стив, а не Быстрый Олень или Меткий Стрелок. Я плету узоры, повторяя сделанное мастерицами Дине, но не знаю языка своих предков.
Салли достает веревочку. Койот.
Страница 2 из 3
