Спутники

Здесь ничто не работает. Душ забит ржавчиной, и, на попытку извлечь из него хоть что-нибудь, отвечает протяжным рёвом. В раковине на месте крана зияет дыра. Сам кран здесь же, на крышке унитаза, с округлой сиреневой вмятиной.

В заляпанном углу стоит сырая постель. Из разбитой на две половины подушки лезут голые перья и больно колют затылок. Перья вообще символ бесконечной бессмысленной дороги. Они переходят из одной гостиницы в иную и яростно заталкиваются в другие потрёпанные подушки. Перьями усыпаны бесчисленные автобусы с невозможными номерами, которые ездят в никуда из ниоткуда. Перья торчат в капюшонах и оседают на ладонях случайных знакомых, которым пожимаешь руки… Перья путаются в её янтарных коротких волосах и залезают за уши, чему она дико радуется… Она всему радуется: и автобусам, и пеклу, и комнатам-тараканникам… Ему же перья залезают в рот и уши. У него появилась аллергия. Потом аллергия перешла в мигрень. В очередной гостинице он садится на подоконник и смотрит на дорогу. У ног ложится терьер. Один из тех чёрных псов, которые перебегают дорогу дальнобойщикам, которые предвещают гибель, муку, ужас и боль. Она обожает пса, называет Терьеша, а он ненавидит и зовёт Цербером.

Когда мигрень становится сильнее, он тупо напевает мелодию, в которой если и появляются слова, то это имя Понтия Пилата. Ему видится какая-то схожесть между собой и прокуратором Иудеи. Хотя, это не так. Их история различна, и в часы ледяного просветления разума, когда он воет и выбрасывается в окно, он понимает и это. Он понимает всё.

Она мурлыкает в ванной, умываясь из шланга. Песня старая, такую пели лет тридцать назад, но ей она кажется новой, ей жутко нравится.

— Да-анька… Дай полотенце! — умоляюще закричит она.

Он не двинется с места. Мигрень пригвоздит к подоконнику, словно пьяный столяр, не попавший по гвоздю.

— Данька-а-а! Фу, ты плохой… Терьеша, дай полотенце!

От глаз пса отольёт кровь, явив обыкновенные, преданные зрачки. Подцепит махровое полотно и игриво заглянет в ванную, тут же получит в морду ледяную струю воды. Пёс выронит полотенце и громко чихнёт.

— Терьеша, тебе же жарко! — закричит она, направляя на пса очередную струю.

— Фу, Терьеша, ты ж грязный весь… Да-анька! А давай его вымоем!

Он с трудом переведёт взгляд на пса. Чёрный терьер сидит у двери в ванную, топорща мокрую шерсть. Налитые кровью глаза глухо смотрят на окно. Они не принимают отказа.

— Хорошо, вымоем, — скажет он.

— Что-о?! — весело переспросит она.

— Прекрати бурчать себе под нос! Что ты там сказал? Подойди сюда!

Он сдавит ладонями виски.

Сразу за забором гостиницы проходит ровное серобрюхое шоссе. Оно пусто, словно бы его строили так, для заполнения скудного пейзажа, а не для нужд жителей. За шоссе стелется желтая степь, медленно пожирающая ветхий, давным-давно заброшенный сарай. Внутри его разбитых окон возится что-то чёрное, полное вековой жажды и ненависти. Качается на нарастающем ветру облитая кровью дверь.

Гроза грохочет на западе. Чёрные замки взбитых туч ползут медленно, словно давая время солнцу закатиться за холмы, спрятаться от их грозного гуляния, освещаемого безумными разрядами молний… Эти молнии похожи на размашистые подписи какого-нибудь божества. Словно земля — документ, на который надо шмякнуть засохшую с коммунистических времён печать и приложить «собственноручно».

Интересно, всё-таки, кому принадлежат молнии? — рассеянно подумает он.

— Разные религии дают им разных хозяев… Добрых или злых… Хотя, какая разница? И тех и тех боятся одинаково… — Даня! Ты там скоро?

Он сползает с подоконника подстреленной птицей. Мрачно смотрит на Цербера.

Она стоит посреди разбитой ванны. По подтянутому, загорелому телу мошкарой ползут горячие капли… Здесь есть горячая вода? Да ведь для неё всё есть. Всё, что захочет… Щелчок. Погружение во тьму мыслей.

Тишина.

Над ухом — тяжёлое дыханье. Чьё оно? Ну чьё? Он бы душу продал, чтобы узнать! Но его душа уже давно рассортирована. Ха, мёртвые знают всё, кроме одной простой вещи — кто дышит у них над ухом… — Что ты? — спросит он.

Но дыхание исчезнет. И снова он услышит её смех и тявканье этого чертового пса. Оказывается, они его уже помыли. И день клонится к концу.

— Мы будем спать на полу. Здесь нет кроватей, это была последняя комната, все уже заняты, — рассуждает она, причёсываясь перед разбитым зеркалом.

— Классно, да? Всю жизнь мечтала спать на полу. Не поверишь, но мечтала! Но только у нас пол был ледяной, нам по зимам не топили… Не помню, почему. То ли от неуплаты трубы отрезали, то ли что… Может, перекусим? Внизу кафешка… Там нет красивых разносчиц, прекрати меня об этом спрашивать.

Забавно. Но ни о чём её не спрашивал. Хотя, чего тут… Она-то прекрасно слышала его слова… Слова, которых он никогда не произносил.