Старые, советские обои. На них написано всё, что только можно написать людям с немыми именами, людям, которые не умрут и не состарятся, не смотря на подписанные даты, пока хозяин не задумает сменить интерьер…
Добавить в моё избранное
6 мин, 33 сек 6222
И он отнюдь не вставал, не шёл в эту проклятую «кафешку» и не садился с ней за один стол, не заказывал это хреново мороженное. Кто-то сделал это за него. Кто-то, кто постоянно дышит у него над ухом.
Мороженное таяло. Он вяло размазывал его тонким слоем по блюдцу. Есть он не может. Это одно из наказаний. Пить он тоже не может. Но бесконечные жажда и голод — ещё не самое страшное. Страшное начнётся, когда в этом фальшивом мире взойдёт луна.
— Знаешь, — сказала она, слизывая с губ шоколадные крошки, — я ещё никогда не была так счастлива. Я словно бы в раю. Ты здесь, ты со мной… Мама здорова, отец вернулся… И это наше путешествие — оно чудесно! Мне хочется, чтобы оно никогда не кончалось. Чтобы мы вот так вот ехали вперёд, из города в город, спали в поле, на полу… Были вместе… Сережа, это ведь никогда не кончится? — требовательно спросила она.
— Никогда, — ответил он и содрогнулся.
«Это никогда не кончится, никогда!» А на фальшивом небе появилась бардовая луна. Стол развалился, сладкие капли мороженного превратились в кровь и поползли к его пальцам. Её лицо размазалось — и исчезло. Это было единственное место, куда она не могла пойти вместе с ним. Терьер словно бы разбух, заполнил всё пространство.
«Приступим,» — холодно сказал Цербер.
Он снова был в бетонной коробке, в провонявшей чесноком кухне.
— Серёжка, ты что? — кричала она, цепляясь за его ноги.
— Серёжка, не делай этого! Прошу тебя! Се… Сережа… Он отпихнул её ногой и склонился над окровавленным мужчиной. От усталости и дури его шатало, предметы расплывались и двоились.
— Ты сдал меня! — кричал он.
— Ты же обещал, но всё равно сдал меня!
Мужчина с трудом открыл глаза. Рука в тюремных татуировках схватилась за стену. Он пытался встать.
— Сука! — орал Сергей.
— Дрянь!
— Серёжка, не делай этого! — снова завыла она, хватаясь за занёсенную для удара руку.
— Прости-прости-прости! — Её отвратительный скулёж заполняет кухню. Он не хочет больше слушать, заполненный дурью мозг требует «выключить», убрать её к черту.
В обычной хрущёвке разворачивается обычная драма. В закрытой ванне плачет старая женщина, мать и жена. Отец, полжизни мотавший срок, сдал соучастника, мальчишку-наркомана. В дело пошёл длинный кухонный нож. А на забрызганном кровью полу, цепляясь за ноги убийцы, сидит тощая зарёванная девчонка, которая «давала всему району».
На утро следователи осторожно обходили алые пятна, стараясь хоть как-нибудь втиснуться в маленькую кухню, уже занятую двумя трупами. Убийцу поймали сразу же, сразу же и посадили. Через год он скончался от передозировки. Обычная драма. Всё до икоты обычно… Здесь нельзя сойти с ума, — думал он, проваливаясь в Бездну.
— Здесь нет надежды и исхода. Кто сказал, что рай и ад далеки друг от друга? Небеса экономят. Зачем создавать два разных мира для убийцы и для его жертвы, если можно создать один?
… Если она будет счастлива, дразня своего возлюбленного, распевая песни в тесных маршрутных такси, ночуя на холодном полу и обнимая горячего и ласкового Терьешу. Будет счастлива, зная, что где-то работает грузчиком её изменившийся отец, что где-то печёт сладкие пирожки её помолодевшая мать. Что над ней будет сиять тёплое солнце и, куда не повернёшь, её всюду встретит рай. И это будет вечно.
Если он будет выть от боли, каждую фальшивую ночь падая на Дно, мучаясь от неутолимых голода и жажды. Будет заживо сгорать от жары, содрогаться от мигрени, слыша её звонкий и радостный голосок, обнимать себя руками, когда что-то начнёт сдирать с него кожу. Бездна будет наблюдать за ним из алых буркал чёрного пса, а за спиной будет дышать что-то настолько ужасное, что в его душе не останется ничего, кроме отчаянья. Ничего. И это будет вечно.
Зачем создавать два мира, если для счастья и для мук хватит одного?
Мороженное таяло. Он вяло размазывал его тонким слоем по блюдцу. Есть он не может. Это одно из наказаний. Пить он тоже не может. Но бесконечные жажда и голод — ещё не самое страшное. Страшное начнётся, когда в этом фальшивом мире взойдёт луна.
— Знаешь, — сказала она, слизывая с губ шоколадные крошки, — я ещё никогда не была так счастлива. Я словно бы в раю. Ты здесь, ты со мной… Мама здорова, отец вернулся… И это наше путешествие — оно чудесно! Мне хочется, чтобы оно никогда не кончалось. Чтобы мы вот так вот ехали вперёд, из города в город, спали в поле, на полу… Были вместе… Сережа, это ведь никогда не кончится? — требовательно спросила она.
— Никогда, — ответил он и содрогнулся.
«Это никогда не кончится, никогда!» А на фальшивом небе появилась бардовая луна. Стол развалился, сладкие капли мороженного превратились в кровь и поползли к его пальцам. Её лицо размазалось — и исчезло. Это было единственное место, куда она не могла пойти вместе с ним. Терьер словно бы разбух, заполнил всё пространство.
«Приступим,» — холодно сказал Цербер.
Он снова был в бетонной коробке, в провонявшей чесноком кухне.
— Серёжка, ты что? — кричала она, цепляясь за его ноги.
— Серёжка, не делай этого! Прошу тебя! Се… Сережа… Он отпихнул её ногой и склонился над окровавленным мужчиной. От усталости и дури его шатало, предметы расплывались и двоились.
— Ты сдал меня! — кричал он.
— Ты же обещал, но всё равно сдал меня!
Мужчина с трудом открыл глаза. Рука в тюремных татуировках схватилась за стену. Он пытался встать.
— Сука! — орал Сергей.
— Дрянь!
— Серёжка, не делай этого! — снова завыла она, хватаясь за занёсенную для удара руку.
— Прости-прости-прости! — Её отвратительный скулёж заполняет кухню. Он не хочет больше слушать, заполненный дурью мозг требует «выключить», убрать её к черту.
В обычной хрущёвке разворачивается обычная драма. В закрытой ванне плачет старая женщина, мать и жена. Отец, полжизни мотавший срок, сдал соучастника, мальчишку-наркомана. В дело пошёл длинный кухонный нож. А на забрызганном кровью полу, цепляясь за ноги убийцы, сидит тощая зарёванная девчонка, которая «давала всему району».
На утро следователи осторожно обходили алые пятна, стараясь хоть как-нибудь втиснуться в маленькую кухню, уже занятую двумя трупами. Убийцу поймали сразу же, сразу же и посадили. Через год он скончался от передозировки. Обычная драма. Всё до икоты обычно… Здесь нельзя сойти с ума, — думал он, проваливаясь в Бездну.
— Здесь нет надежды и исхода. Кто сказал, что рай и ад далеки друг от друга? Небеса экономят. Зачем создавать два разных мира для убийцы и для его жертвы, если можно создать один?
… Если она будет счастлива, дразня своего возлюбленного, распевая песни в тесных маршрутных такси, ночуя на холодном полу и обнимая горячего и ласкового Терьешу. Будет счастлива, зная, что где-то работает грузчиком её изменившийся отец, что где-то печёт сладкие пирожки её помолодевшая мать. Что над ней будет сиять тёплое солнце и, куда не повернёшь, её всюду встретит рай. И это будет вечно.
Если он будет выть от боли, каждую фальшивую ночь падая на Дно, мучаясь от неутолимых голода и жажды. Будет заживо сгорать от жары, содрогаться от мигрени, слыша её звонкий и радостный голосок, обнимать себя руками, когда что-то начнёт сдирать с него кожу. Бездна будет наблюдать за ним из алых буркал чёрного пса, а за спиной будет дышать что-то настолько ужасное, что в его душе не останется ничего, кроме отчаянья. Ничего. И это будет вечно.
Зачем создавать два мира, если для счастья и для мук хватит одного?
Страница 2 из 2
