Снова к ножке кровати привязана красная ленточка. Что у нас в роли нее на этот раз? Я вроде бы все, что могло в ход пойти, из дома повыкидывала…
Добавить в моё избранное
6 мин, 34 сек 4260
Ни единой красной ниточки нигде не завалялось, ни шнурка, ни ленточки… Ага. Пластиковая тесьма от увядшего букета, который я в мусорник сунула, а вынести поленилась. Так и знала, что не стоит этот веник домой тащить с работы. Ну подарили, и ладно. Пусть бы и стояли розы на подоконнике в офисе, на радость чайкам за окном. Нет же, пожалела, что красота за длинные выходные пропадет. А сама до дома только к утру доползла после променада по барам с бывшими уже коллегами и в воду изрядно потрепанный букет поставить поленилась.
Ленточку затянули на славу, пришлось идти на кухню за ножом, чтобы разрезать: развязать не получалось. Заодно и вилку прихватила. Вилку — под подушку, обрывки разрезанной ленточки — в мусорный пакет к букету, ноги — в кеды. На улице уже темно, можно и в пижамных штанах мусор вынести. В темноте сойдут за модные нынче лосины в цветочек.
И неважно, что мусор на ночь перед сном выносить — плохая примета. Мне ли переживать о каких-то приметах?
Стремительные яркие обрывки сна, словно ворох осенних листьев, взметнулись и опали к моим ногам.
Я стояла в круге тусклого света от одинокого фонаря. Плафон колыхался, мерно поскрипывая на пронзительно-холодном ветру. Длинные кривые тени голых лап тополя царапали крышу потертой автобусной остановки, корчились в безумном танце под ногами. Ветер с грохотом гнал по земле сухие заскорузлые листья. На улице — ни души. Дома пялились в пустоту тротуаров слепыми глазами темных окон. В окне пятиэтажки в конце улицы помигивал телевизор. Но это окно находилось далеко за пределами пляшущего круга света, нарушить границу которого я боялась. Панически. До рези в животе. До полного паралича, не дававшего сделать ни шагу. Только глазам и доставало сил пошевелиться. И взгляд метался, неотрывно следя за кромкой светового пятна. Влево-вправо. Круг по часовой стрелке. Рывок вперед. Эллипс против часовой. Снова влево-вправо, словно маятник в часах. Тик-так. Тик-так.. Тик… Так, пора выбираться.
Всего-то и делов, что переступить мечущуюся границу света, сделать три шага, спуститься по разбитым бетонным ступеням… Ровно семь штук. Последняя — вполовину ниже остальных. Чуть задумаешься — и упрешься со всего размаха пяткой в потрескавшийся асфальт дорожки. Она пьяно виляет между двухэтажками, кособокими деревянными сарайчиками и мусорными контейнерами, сплошь перевернутыми стараниями уличных котов. Почему-то в этом переулке особенно много мусорников. Как и диких кошек. А вот фонарей вообще нет. Ветхие пенсионеры, населяющие двухэтажки, уже давно спят. Дело к полуночи. Кошки не спят, но света их глаз недостаточно, чтобы преодолеть четыреста тридцать метров, отделяющих мой фонарь от вожделенной калитки.
Но мне очень нужно туда, и эти четыреста тридцать метров я буду бежать. Нестись, не разбирая дороги, по грязным, подернутым тонким ночным ледком лужам. Буду шарахаться от каждого звука из-за мусорных контейнеров, провожаемая с высоты их бортов огоньками кошачьих глаз. Да, я знаю, что у кошек глаза сами по себе не светятся. Что нужен источник света, который отразится от их зрачков… Но в этом переулке глаза у кошек светятся сами по себе. И это — единственное, что позволяет не сойти с ума от страха, заслышав тоскливый собачий вой из узкого прохода между сарайчиками. Туда, где тлеют гнилушки кошачьих глаз, псы не сунутся.
А после сарайчиков будет пустырь. Истоптанное, потертое футбольное поле, поскрипывающие на ветру качели-карусели. Их много лет никто не смазывает и не перекрашивает. Незачем, детство давно прошло. На пустыре главное — не заблудиться, не свернуть с тонущей в грязи дорожки. Иначе можно долго ходить кругами, пока не упрешься в стену деревянных сарайчиков, не споткнешься о поваленный мусорный контейнер или не свалишься в ров, отделяющий темную громаду двухэтажки от болота футбольного поля.
Двадцать два метра за пустырем — самые страшные. Узкий проход между глухих боковых стен двух домов. Живая изгородь из остриженных на тяп-ляп кустов волчьей ягоды в человеческий рост сжимает улицу с обеих сторон. Зато цель уже видна, и свернуть некуда, разве что назад, на пустырь, где так легко заблудиться.
Последний участок пути — самый короткий. Калитка — вот она: руку протяни — коснешься. Но до нее придется буквально ползти. Путь лежит по площадке, изрытой торчащими корнями гигантской груши и провалами ям-погребов. Каждый шаг — риск споткнуться или провалиться. Бежать эти последние метры нельзя. А собачий вой за спиной вынуждает собрать в кулак всю выдержку, чтобы не дать ногам сделать поспешный, и от того неверный, шаг.
Сложно, но выполнимо. Только прежде, чем преодолеть этот бесконечный путь в четыреста тридцать метров, нужно было сделать еще кое-что. Силы воли и решимости на это кое-что требовалось в разы больше, чем на весь последующий путь. Тот самый, единственный крохотный шажок за пределы зыбкого круга света тусклого фонаря. В темноту, ощетинившуюся шорохами.
Ленточку затянули на славу, пришлось идти на кухню за ножом, чтобы разрезать: развязать не получалось. Заодно и вилку прихватила. Вилку — под подушку, обрывки разрезанной ленточки — в мусорный пакет к букету, ноги — в кеды. На улице уже темно, можно и в пижамных штанах мусор вынести. В темноте сойдут за модные нынче лосины в цветочек.
И неважно, что мусор на ночь перед сном выносить — плохая примета. Мне ли переживать о каких-то приметах?
Стремительные яркие обрывки сна, словно ворох осенних листьев, взметнулись и опали к моим ногам.
Я стояла в круге тусклого света от одинокого фонаря. Плафон колыхался, мерно поскрипывая на пронзительно-холодном ветру. Длинные кривые тени голых лап тополя царапали крышу потертой автобусной остановки, корчились в безумном танце под ногами. Ветер с грохотом гнал по земле сухие заскорузлые листья. На улице — ни души. Дома пялились в пустоту тротуаров слепыми глазами темных окон. В окне пятиэтажки в конце улицы помигивал телевизор. Но это окно находилось далеко за пределами пляшущего круга света, нарушить границу которого я боялась. Панически. До рези в животе. До полного паралича, не дававшего сделать ни шагу. Только глазам и доставало сил пошевелиться. И взгляд метался, неотрывно следя за кромкой светового пятна. Влево-вправо. Круг по часовой стрелке. Рывок вперед. Эллипс против часовой. Снова влево-вправо, словно маятник в часах. Тик-так. Тик-так.. Тик… Так, пора выбираться.
Всего-то и делов, что переступить мечущуюся границу света, сделать три шага, спуститься по разбитым бетонным ступеням… Ровно семь штук. Последняя — вполовину ниже остальных. Чуть задумаешься — и упрешься со всего размаха пяткой в потрескавшийся асфальт дорожки. Она пьяно виляет между двухэтажками, кособокими деревянными сарайчиками и мусорными контейнерами, сплошь перевернутыми стараниями уличных котов. Почему-то в этом переулке особенно много мусорников. Как и диких кошек. А вот фонарей вообще нет. Ветхие пенсионеры, населяющие двухэтажки, уже давно спят. Дело к полуночи. Кошки не спят, но света их глаз недостаточно, чтобы преодолеть четыреста тридцать метров, отделяющих мой фонарь от вожделенной калитки.
Но мне очень нужно туда, и эти четыреста тридцать метров я буду бежать. Нестись, не разбирая дороги, по грязным, подернутым тонким ночным ледком лужам. Буду шарахаться от каждого звука из-за мусорных контейнеров, провожаемая с высоты их бортов огоньками кошачьих глаз. Да, я знаю, что у кошек глаза сами по себе не светятся. Что нужен источник света, который отразится от их зрачков… Но в этом переулке глаза у кошек светятся сами по себе. И это — единственное, что позволяет не сойти с ума от страха, заслышав тоскливый собачий вой из узкого прохода между сарайчиками. Туда, где тлеют гнилушки кошачьих глаз, псы не сунутся.
А после сарайчиков будет пустырь. Истоптанное, потертое футбольное поле, поскрипывающие на ветру качели-карусели. Их много лет никто не смазывает и не перекрашивает. Незачем, детство давно прошло. На пустыре главное — не заблудиться, не свернуть с тонущей в грязи дорожки. Иначе можно долго ходить кругами, пока не упрешься в стену деревянных сарайчиков, не споткнешься о поваленный мусорный контейнер или не свалишься в ров, отделяющий темную громаду двухэтажки от болота футбольного поля.
Двадцать два метра за пустырем — самые страшные. Узкий проход между глухих боковых стен двух домов. Живая изгородь из остриженных на тяп-ляп кустов волчьей ягоды в человеческий рост сжимает улицу с обеих сторон. Зато цель уже видна, и свернуть некуда, разве что назад, на пустырь, где так легко заблудиться.
Последний участок пути — самый короткий. Калитка — вот она: руку протяни — коснешься. Но до нее придется буквально ползти. Путь лежит по площадке, изрытой торчащими корнями гигантской груши и провалами ям-погребов. Каждый шаг — риск споткнуться или провалиться. Бежать эти последние метры нельзя. А собачий вой за спиной вынуждает собрать в кулак всю выдержку, чтобы не дать ногам сделать поспешный, и от того неверный, шаг.
Сложно, но выполнимо. Только прежде, чем преодолеть этот бесконечный путь в четыреста тридцать метров, нужно было сделать еще кое-что. Силы воли и решимости на это кое-что требовалось в разы больше, чем на весь последующий путь. Тот самый, единственный крохотный шажок за пределы зыбкого круга света тусклого фонаря. В темноту, ощетинившуюся шорохами.
Страница 1 из 2
