Это неповторимая черта приморских городов. Неотделимая их особенность. Неотделимая от морского пространства. Вечером, сидя на скамье, на набережной.
Добавить в моё избранное
5 мин, 0 сек 13460
Приморские бульвары. Необъяснимые чувства рождает пребывание на них. Приходите за полчаса, за пятнадцать минут до заката — и вы увидите. Сегодня солнце легло на море багровым левиафаном. Оно не слепит глаза, оно купается. Всё перед тем как утонуть.
А вчера. Вчера оно было совсем иным. Оно круглее, и почти оправдывало кликуху — диск. На диске палевые пятна. Сияние притушено перед уходом в средиземку. Смотрю на него без очков. Вот так притухает и человек перед его уходом. И после только сполохи -заря спотухает. Всё это на линии горизонта.
Ни один закат не повторяет предыдущий, В каждом своя особенность, изюминка. Каждый день отдельное, любимое дитя Светила.
Да, горизонт… Его линию как будто прочертили циркулем по морю. Ровненько-ровненько. Когда смотришь на это в первый раз, непривыкшим взглядом, то кажется, что мы живём в ограниченном чем-то пространстве. И небо нас накрыло пиалой.
Пряный воздух октябрьского вечера. Реальные здесь пальмы превращаются в нереальные силуэты. Луна как на картинке зависла в небе, близко у левого плеча. Чуть звёзд. Гуляющие негры. Чопорные дамы. Собачки всех пород на повадках. Огни кафе и ресторанов. Дорожки света от прожекторов уводят в море.
А утро. После необходимых процедур и неплотного завтрака в лёгонькой тенниске и в чём-то на босую ногу — на пляж. Всего надо пересечь набережную и вниз по лестнице. Её прибрали негры, но из кустов глядят пластиковые пакеты и… Неграм не хватает немецкой методичности. У них, у фалаша… Впрочем — всё это ерунда.
Солнце стоит уже высоко. Оно явилось из-за домов. Пришло из города. Не так как у славян, не из лесов. Оно здесь городское, и не одну сотню лет. Избалованное солнце — весь день гуляет по городу, валяется на пляже, а вечером балуется в волнах.
Ни хрена себе -здрасте!
«Солнце всходит, как ведётся у славян, из-за лесов». И так на протяжении многих тысяч километров.
«Из-за леса, из-за гор едет дядюшка Егор» со всею своею свитой, лентами лучей перевитой.
А чтобы солнце, без изъяна, выплыло из океана, следует переться на Камчатку или на остров Кунашир, за который господа японцы грызут великорусское горло последнюю — другую сотню лет.
Так всходит и заходит ввечеру за холмами, за Карпатами, за Пинскими, Мазурскими болотами, косит уходящим обессиленным лучом на злые чухонские хутора и сланцевые лужи.
Если по российским необъятным просторам Оно весело перекатывается, то на западенских окраинах Оно уходит в свой солнечный ад.
То, что Запад -это ад — знает каждый психопат.
А на крайний юго-запад Евразии в далекую Палестину Солнце бредёт из азиатских глубин, карабкается через Гиндукуш, хромает по Иранскому нагорью, как войска древних евразийских империй: Чингисхана, Тимура, Ассирии, Ахеменидов — о них гудел базар, шумело море, голосили птицы — и все они прошли на безвозврат. К ночи светило, превращаясь в рыбу, огромную оранжевую рыбу, скрывается в глубинах Средиземного моря, чтобы вернуться поутру.
Империи прошли и не вернутся, но Солнце возвращается всегда.
А море строит — разрушает пляж. Шесть тысяч лет идёт его работа — и полчища раздавленных медуз перемешались с девственным песком.
И цапля, одинокая, стоит на берегу.
Лежу в тени, и сквозь цветные фильтры бесстыдно пялюсь на бесстыдные картинки По пляжу ходят дети и старики. Последние бегут от немощи по длинному морскому побережью, и их ведёт послушный шагомер, ведёт и контролирует неровные склерозные шаги. А вечность, всё же, впереди, как ни старайся, ни беги, как ни продляй свой путь.
А море, волнуясь и играя пеной, простирается не так уж и далеко — до горизонта… Край — вот он — рукой подать, а что там, на обрывистом краю или за краем… Парус вынырнул из моря, или из внешнего пространства. Мы в окружении пространных океанов, всю жизнь живём, не замечая странных тавтологий.
Мир пляжа, кратковременных его гостей, привыкли, мы с вами, в памяти не отмечать.
Но трое их,,,, Три грации еврейских, три сестры. Одна потяжелее бёдрами — постарше, другая чуть стройней, а лёгкая, конечно, младшая сестра.
Рельефны, красивы по-еврейски. И каждая из них — Бат -ям.
Как они входят, все втроём, в объятья волн! А как выходят из Него, из нежного ласкающего моря. О, эти три еврейские Киприды!
Бог, он несправедлив, жестки его пророки.
Жениться сразу на троих — табу.
Голубая ермолка неба наезжает на морскую колеблющуюся гладь. И там, где в ермолку вонзается волна, в этом краю на краю, что-то вдруг запроисходило.
Зафиолетился тот самый горизонт, заколебались вечные устои. Какие-то там стали паруса, откуда неизвестно появляться. И к пляжу, где я отдыхающий лежал на расстелённом мною покрывале, как бы из подворотни, потекла такая фиолетовая дымка.
— Наверное давление глазное поднялось, или фильтры очков запотели, — подумал я.
А вчера. Вчера оно было совсем иным. Оно круглее, и почти оправдывало кликуху — диск. На диске палевые пятна. Сияние притушено перед уходом в средиземку. Смотрю на него без очков. Вот так притухает и человек перед его уходом. И после только сполохи -заря спотухает. Всё это на линии горизонта.
Ни один закат не повторяет предыдущий, В каждом своя особенность, изюминка. Каждый день отдельное, любимое дитя Светила.
Да, горизонт… Его линию как будто прочертили циркулем по морю. Ровненько-ровненько. Когда смотришь на это в первый раз, непривыкшим взглядом, то кажется, что мы живём в ограниченном чем-то пространстве. И небо нас накрыло пиалой.
Пряный воздух октябрьского вечера. Реальные здесь пальмы превращаются в нереальные силуэты. Луна как на картинке зависла в небе, близко у левого плеча. Чуть звёзд. Гуляющие негры. Чопорные дамы. Собачки всех пород на повадках. Огни кафе и ресторанов. Дорожки света от прожекторов уводят в море.
А утро. После необходимых процедур и неплотного завтрака в лёгонькой тенниске и в чём-то на босую ногу — на пляж. Всего надо пересечь набережную и вниз по лестнице. Её прибрали негры, но из кустов глядят пластиковые пакеты и… Неграм не хватает немецкой методичности. У них, у фалаша… Впрочем — всё это ерунда.
Солнце стоит уже высоко. Оно явилось из-за домов. Пришло из города. Не так как у славян, не из лесов. Оно здесь городское, и не одну сотню лет. Избалованное солнце — весь день гуляет по городу, валяется на пляже, а вечером балуется в волнах.
Ни хрена себе -здрасте!
«Солнце всходит, как ведётся у славян, из-за лесов». И так на протяжении многих тысяч километров.
«Из-за леса, из-за гор едет дядюшка Егор» со всею своею свитой, лентами лучей перевитой.
А чтобы солнце, без изъяна, выплыло из океана, следует переться на Камчатку или на остров Кунашир, за который господа японцы грызут великорусское горло последнюю — другую сотню лет.
Так всходит и заходит ввечеру за холмами, за Карпатами, за Пинскими, Мазурскими болотами, косит уходящим обессиленным лучом на злые чухонские хутора и сланцевые лужи.
Если по российским необъятным просторам Оно весело перекатывается, то на западенских окраинах Оно уходит в свой солнечный ад.
То, что Запад -это ад — знает каждый психопат.
А на крайний юго-запад Евразии в далекую Палестину Солнце бредёт из азиатских глубин, карабкается через Гиндукуш, хромает по Иранскому нагорью, как войска древних евразийских империй: Чингисхана, Тимура, Ассирии, Ахеменидов — о них гудел базар, шумело море, голосили птицы — и все они прошли на безвозврат. К ночи светило, превращаясь в рыбу, огромную оранжевую рыбу, скрывается в глубинах Средиземного моря, чтобы вернуться поутру.
Империи прошли и не вернутся, но Солнце возвращается всегда.
А море строит — разрушает пляж. Шесть тысяч лет идёт его работа — и полчища раздавленных медуз перемешались с девственным песком.
И цапля, одинокая, стоит на берегу.
Лежу в тени, и сквозь цветные фильтры бесстыдно пялюсь на бесстыдные картинки По пляжу ходят дети и старики. Последние бегут от немощи по длинному морскому побережью, и их ведёт послушный шагомер, ведёт и контролирует неровные склерозные шаги. А вечность, всё же, впереди, как ни старайся, ни беги, как ни продляй свой путь.
А море, волнуясь и играя пеной, простирается не так уж и далеко — до горизонта… Край — вот он — рукой подать, а что там, на обрывистом краю или за краем… Парус вынырнул из моря, или из внешнего пространства. Мы в окружении пространных океанов, всю жизнь живём, не замечая странных тавтологий.
Мир пляжа, кратковременных его гостей, привыкли, мы с вами, в памяти не отмечать.
Но трое их,,,, Три грации еврейских, три сестры. Одна потяжелее бёдрами — постарше, другая чуть стройней, а лёгкая, конечно, младшая сестра.
Рельефны, красивы по-еврейски. И каждая из них — Бат -ям.
Как они входят, все втроём, в объятья волн! А как выходят из Него, из нежного ласкающего моря. О, эти три еврейские Киприды!
Бог, он несправедлив, жестки его пророки.
Жениться сразу на троих — табу.
Голубая ермолка неба наезжает на морскую колеблющуюся гладь. И там, где в ермолку вонзается волна, в этом краю на краю, что-то вдруг запроисходило.
Зафиолетился тот самый горизонт, заколебались вечные устои. Какие-то там стали паруса, откуда неизвестно появляться. И к пляжу, где я отдыхающий лежал на расстелённом мною покрывале, как бы из подворотни, потекла такая фиолетовая дымка.
— Наверное давление глазное поднялось, или фильтры очков запотели, — подумал я.
Страница 1 из 2
