Элизабет находилась при смерти. Ей нужны были дорогие лекарства, а деньгами на тот момент я не располагал. В отчаянии, что моя любовь может умереть, я был готов на всё. Я продал под залог всё, что можно было продать, но денег не хватало. В аптеке не хотели давать лекарства в долг, а в банке просто отказывали, без объяснения причин.
Добавить в моё избранное
8 мин, 3 сек 17237
Дома не было ничего, кроме кровати, двух стульев да стола. Деньги, полученные от продажи всего остального, ушли на пропитание, так как не составляли собой и половины необходимой суммы. Вскоре иссякли и они. Также заканчивались дрова, и топить камин было нечем. Холод и голод усугубляли положение моей милой Элизабет.
Однажды я шёл домой после безуспешных попыток найти работу, и проходил мимо бакалейного лотка. Продавца не было, а хлеб лежал прямо передо мной… Я схватил несколько булочек и побежал прочь, в какую-нибудь тихую улочку. Мне чудилось, что хозяин лавки звал полицию, что пытался догнать меня… К счастью, ничего этого не было. Спрятавшись за каким-то сараем, я сидел и смотрел на эти пять сдобных, сладких булочек, при этом понимая, что я совершил кражу. Преступление. И теперь я вор. Конечно, никто кроме меня не знает об этом, но совесть начинала грызть меня изнутри. Чувство голода подавило её.
Господи, каким же вкусным бывает хлеб! Никогда не замечал ранее… Съев две булочки, я остановился, вспомнив про Элизабет. Ведь дома не было ни куска хлеба, а я сейчас держал в руках то, что могло хоть как-то продлить жизнь моей милой Элизабет.
Она была в ужасном состоянии. Постоянно кашляла, и практически не шевелилась. Изредка моргая, она видела, как я вошёл внутрь, и попыталась улыбнуться мне, но очередной приступ кашля помешал ей это сделать.
С огромным трудом она съела хлеб. Я видел, как ей тяжело, и был готов на всё, чтобы хоть сократить её муки. Ночью я не спал. Просто ворочался на кровати, и меня посещали странные мысли. То меня мучила совесть, то мой разум говорил мне, что так и должно было быть. Мне было страшно за Элизабет, за мою милую Элизабет, когда у неё начинался очередной приступ кашля, вызывающий у неё дикую боль. Несколько раз она стонала. Я не мог это выносить. В конце концов, я сел на стул около её изголовья и стал гладить её волосы, напевая колыбельную. Так прошла очередная ночь.
Утром я знал, что мне предстоит совершить, а посему сильно нервничал, и даже не пошёл на поиски работы. Вместо этого, я выломал из чьего-то забора палку, из которой торчали не менее пяти гвоздей, и ждал вечера.
Немолодой мужчина, явно среднего достатка, судя по костюму, был первой жертвой. Он обернулся, не ожидая никакого подвоха, когда я просто окликнул его. Всё, что он успел сказать, были хрипы и стоны. Счастье, что он не закричал. Удар пришёлся прямо в лоб, притом он был настолько сильный, что часть гвоздей пробила череп и застряла в его голове. Я не смог достать палку из его головы, хотя зачем я пытался это сделать, понять я не могу.
Моя первая жертва уже лежала на земле в луже крови, а мне всё казалось, будто он стоит, оцепенённый страхом и болью, и пытается позвать на помощь. После удара он стоял ещё около минуты, и лишь потом упал на спину. Стараясь не глядеть на его лицо, обезображенное настолько, что способно было вызвать приступ рвоты, я обчистил его карманы. Несколько долларов, по-моему, двадцать пять, и пригласительный билет на филармонический концерт, который состоится через месяц.
В чём мне повезло, рынок ещё не был закрыт. Первым делом, я набрал еды, купил несколько дров, и даже нанял человека, который это всё отнёс к моему жилищу. Затем я купил бритву, понимая, что остановиться я не смогу, и пару бутылок крепкого пива.
Меня всего трясло. Несколько минут назад я совершил убийство. Украл чужую жизнь. Наверняка у этого человека была семья. И они ждут его до сих пор, прислушиваясь к каждому шороху у дверей. С помощью алкоголя я смог выбить из себя эти мысли. Но передо мной всё ещё стоял этот человек, с торчащей изо лба палкой с гвоздями, истекающий кровью, и хрипел, пытаясь звать на помощь.
Состояние Элизабет не улучшалось. Впервые за несколько недель, в доме стало тепло. Я бросил в камин не менее половины дров, и снова сел у изголовья кровати. Элизабет только смогла повернуть ко мне голову, на большее её сил не хватало… Предвкушая её вопросы, я сказал:
— Я нашёл работу, моя милая Элизабет. Скоро у нас будут деньги. Я куплю все необходимые лекарства, выкуплю все наши вещи, и мы снова будем жить как раньше. Сейчас дела наши улучшаются, да и ты сама это видишь и ощущаешь.
Я говорил всё это, и из глаз моих текли слёзы. Я никогда ранее не лгал ей. Теперь же… Но я понимаю, что могу спасти её, и это единственное оправдание для себя. Я знаю, что, если меня найдут, то посадят, а Элизабет умрёт. После этих размышлений во мне поселилась злоба. На всех, ко всем.
Почему, все те, кто борются за права людей, в один голос кричат, что нужно помогать друг другу, отворачиваются в тот момент, когда их помощь нужна? Почему люди не хотят помочь, войти в положение другого человека? Например, тот аптекарь. Ведь он прекрасно знает, что она может умереть. Но он ни за что не даст лекарство, пока не увидит денег. И ему точно наплевать на тех, кто не сможет оплатить себе лечение.
Однажды я шёл домой после безуспешных попыток найти работу, и проходил мимо бакалейного лотка. Продавца не было, а хлеб лежал прямо передо мной… Я схватил несколько булочек и побежал прочь, в какую-нибудь тихую улочку. Мне чудилось, что хозяин лавки звал полицию, что пытался догнать меня… К счастью, ничего этого не было. Спрятавшись за каким-то сараем, я сидел и смотрел на эти пять сдобных, сладких булочек, при этом понимая, что я совершил кражу. Преступление. И теперь я вор. Конечно, никто кроме меня не знает об этом, но совесть начинала грызть меня изнутри. Чувство голода подавило её.
Господи, каким же вкусным бывает хлеб! Никогда не замечал ранее… Съев две булочки, я остановился, вспомнив про Элизабет. Ведь дома не было ни куска хлеба, а я сейчас держал в руках то, что могло хоть как-то продлить жизнь моей милой Элизабет.
Она была в ужасном состоянии. Постоянно кашляла, и практически не шевелилась. Изредка моргая, она видела, как я вошёл внутрь, и попыталась улыбнуться мне, но очередной приступ кашля помешал ей это сделать.
С огромным трудом она съела хлеб. Я видел, как ей тяжело, и был готов на всё, чтобы хоть сократить её муки. Ночью я не спал. Просто ворочался на кровати, и меня посещали странные мысли. То меня мучила совесть, то мой разум говорил мне, что так и должно было быть. Мне было страшно за Элизабет, за мою милую Элизабет, когда у неё начинался очередной приступ кашля, вызывающий у неё дикую боль. Несколько раз она стонала. Я не мог это выносить. В конце концов, я сел на стул около её изголовья и стал гладить её волосы, напевая колыбельную. Так прошла очередная ночь.
Утром я знал, что мне предстоит совершить, а посему сильно нервничал, и даже не пошёл на поиски работы. Вместо этого, я выломал из чьего-то забора палку, из которой торчали не менее пяти гвоздей, и ждал вечера.
Немолодой мужчина, явно среднего достатка, судя по костюму, был первой жертвой. Он обернулся, не ожидая никакого подвоха, когда я просто окликнул его. Всё, что он успел сказать, были хрипы и стоны. Счастье, что он не закричал. Удар пришёлся прямо в лоб, притом он был настолько сильный, что часть гвоздей пробила череп и застряла в его голове. Я не смог достать палку из его головы, хотя зачем я пытался это сделать, понять я не могу.
Моя первая жертва уже лежала на земле в луже крови, а мне всё казалось, будто он стоит, оцепенённый страхом и болью, и пытается позвать на помощь. После удара он стоял ещё около минуты, и лишь потом упал на спину. Стараясь не глядеть на его лицо, обезображенное настолько, что способно было вызвать приступ рвоты, я обчистил его карманы. Несколько долларов, по-моему, двадцать пять, и пригласительный билет на филармонический концерт, который состоится через месяц.
В чём мне повезло, рынок ещё не был закрыт. Первым делом, я набрал еды, купил несколько дров, и даже нанял человека, который это всё отнёс к моему жилищу. Затем я купил бритву, понимая, что остановиться я не смогу, и пару бутылок крепкого пива.
Меня всего трясло. Несколько минут назад я совершил убийство. Украл чужую жизнь. Наверняка у этого человека была семья. И они ждут его до сих пор, прислушиваясь к каждому шороху у дверей. С помощью алкоголя я смог выбить из себя эти мысли. Но передо мной всё ещё стоял этот человек, с торчащей изо лба палкой с гвоздями, истекающий кровью, и хрипел, пытаясь звать на помощь.
Состояние Элизабет не улучшалось. Впервые за несколько недель, в доме стало тепло. Я бросил в камин не менее половины дров, и снова сел у изголовья кровати. Элизабет только смогла повернуть ко мне голову, на большее её сил не хватало… Предвкушая её вопросы, я сказал:
— Я нашёл работу, моя милая Элизабет. Скоро у нас будут деньги. Я куплю все необходимые лекарства, выкуплю все наши вещи, и мы снова будем жить как раньше. Сейчас дела наши улучшаются, да и ты сама это видишь и ощущаешь.
Я говорил всё это, и из глаз моих текли слёзы. Я никогда ранее не лгал ей. Теперь же… Но я понимаю, что могу спасти её, и это единственное оправдание для себя. Я знаю, что, если меня найдут, то посадят, а Элизабет умрёт. После этих размышлений во мне поселилась злоба. На всех, ко всем.
Почему, все те, кто борются за права людей, в один голос кричат, что нужно помогать друг другу, отворачиваются в тот момент, когда их помощь нужна? Почему люди не хотят помочь, войти в положение другого человека? Например, тот аптекарь. Ведь он прекрасно знает, что она может умереть. Но он ни за что не даст лекарство, пока не увидит денег. И ему точно наплевать на тех, кто не сможет оплатить себе лечение.
Страница 1 из 2
