В течении нескольких десятилетий Мозарт писал картины. Он творил всю свою молодость, отрочество и зрелость. В день, когда ему исполнилось сорок один год, ранним утром, едва лучи солнца коснулись подоконника, он поднялся с кровати, где спал не раздеваясь, взял со стола перочинный нож, которым отскабливал краску, и стал резать полотна…
Добавить в моё избранное
6 мин, 54 сек 7998
Пустота была в его глазах. Дыхание ровное, а движения руки легки и свободны, как никогда прежде. Крупные разноцветные куски картин падали на холодный пол и замирали, покрывая друг друга, словно листья осенью. А когда не осталось ни одной целой картины Мозарт сел на стул, стиснул голову, и нож выпал из ослабевших рук.
Все впустую. Жизнь ушла на поделки для продажи и забавы. Все ждал, когда придет ОНА — муза, и он начнет творить то самое, ради которого и существует это громкое слово — искусство. Но шло время, и мысль — потом, не сейчас, вот закончу это и тогда — появлялась не раз. А ведь кто-то не ждал, кто-то писал, творил, дерзал… — Что сделал я? — произнес в пустоту Мозарт.
— Что я сделал такого, чем можно гордиться — обнаженные тела любовниц богачей, их портреты, или же рисовать толстых свиней в образе человека, желающих видеть себя в окружении божественных красавиц, где они будет обладателями мощных торсов и могучих рук? Халтура, лицедейство, гадость. На что я потратил свои силы. Это же карикатура на жизнь!
Мозарт подошел к окну, по пути пиная разрезанные холсты. Бумага молча терпела.
Вот мои руки, — он поднял их перед собой — вот мои глаза, — и пальцы коснулись открытых век.
— вот жизнь, что течет прямо передо мной, но почему же я не могу создать НЕЧТО? Почему я не имею сил взять кисть и воссоздать то, что вижу во всем великолепии. Кто мне может помочь? Я готов отдать всего себя, ради одного творения. Но кто мне даст умение и знание — желание у меня есть, и даже больше чем необходимо…
Мозарт скорбно вздохнул, качнув головой, и отошел прочь, подальше от света в самый темный угол, где сидел и молчал до следующего утра.
Уеду — решил он.
— В деревню…монастырь, куда угодно.
Ни к чему зазвонил телефон. Кто-то далекий и незнакомый спросил его.
— Он умер — ответил Мозарт и положил трубку.
Спустя полчаса Мозарт вышел из квартиры, не захлопывая дверь. В руках был чемодан, где лежали заботливо обернутые марлей краски, палитра, кисточки и несколько оставшихся чистых холстов. Туда же — в чемодан были брошены рубашка, несколько пар носков, и нижнее белье. Путь его лежал к вокзалу.
Прошло несколько месяцев. Вязких и незаметных. Мозарт жил в восстанавливаемом монастыре вместе с монахами около незнакомой ему раньше деревеньке. О монастыре и старом Храме он узнал от попутчика в поезде — бородатого человека с добрыми и понимающими глазами. Настоятель принял его и разрешил остаться. В свободное время, коего было много и больше чем достаточно Мозарт покрывал краской стены и потолок храма, восстанавливая прежние картины, иногда помогал монахам по хозяйству и очень часто бродил по берегу степенной реки, развернувшей свое русло под стенами монастыря.
Каждую ночь один и тот же сон приходил к нему, заставляя просыпаться посреди ночи. Сон пугал его, заставлял сердце остановиться на мгновение во сне и с этим Мозарт открывал глаза. Картины, все картины, что он сотворил за свою жизнь: от листка в клеточку, с голубыми облаками, зелеными человечками и розовым солнцем до последней поделки для очередного богатея. Они смеялись над ним — кружились вокруг него и шуршали, соприкасаясь, потрескивали краской, изгибались и злобно блестели. Были только он и его картины и ровная пустота вокруг.
А Лето красовалось зелеными сочными переливами травы и голубыми россыпями мудрого неба подернутого морщинками-прожилками перистых облаков. Его чемодан ни разу не был открыт. Кисти и краски и холсты лежали забытыми до того самого дня, когда Мозарт увидел…
Об этом невозможно рассказывать. Ты либо видишь — либо нет, все остальное — пустое. Мозарт увидел и почувствовал ЭТО бредя по берегу реки. Он на секунду остановил взгляд в дальней точке к стыку неба и земли и его пробил озноб, в то время как на солнце, где он и стоял было больше тридцати тепла.
Мгновение и все исчезло. Что ЭТО было — луч света неожиданно выбившийся и общего движения и замедливший свой ход, внезапное помутнение рассудка, искривление пространства, которое как говорят еще имеет место в наши дни — уже не важно. Опытный глаз выхватил и разложил на мельчайшие частицы, а затем сложил обратно воедино. И что ЭТО было? — вопрос исчез, когда замерло сердце Мозарта. Но как такое возможно: зеленая трава расплавилась в черноте земли и слилась воедино с небом и проточной кристальной чистоты водой. Мыльный пузырь лопнул, разбрызгав свои переливы красок и влился в новый еще более непредсказуемый и неровный, но прекрасный по своей загадочности и миражу… Нет это не возможно представить по словам, ибо слова бессмысленны и слабы. А Мозарт и не привык рассказывать.
Мозарт не выходил из своей комнаты весь день, так, что настоятель обеспокоенный пришел к нему в келью, но нашел там своего приемника радостным и просветленным. Мозарт говорил настоятелю о своей идее писать новую картину, и тот был рад слышать эту весть.
Все впустую. Жизнь ушла на поделки для продажи и забавы. Все ждал, когда придет ОНА — муза, и он начнет творить то самое, ради которого и существует это громкое слово — искусство. Но шло время, и мысль — потом, не сейчас, вот закончу это и тогда — появлялась не раз. А ведь кто-то не ждал, кто-то писал, творил, дерзал… — Что сделал я? — произнес в пустоту Мозарт.
— Что я сделал такого, чем можно гордиться — обнаженные тела любовниц богачей, их портреты, или же рисовать толстых свиней в образе человека, желающих видеть себя в окружении божественных красавиц, где они будет обладателями мощных торсов и могучих рук? Халтура, лицедейство, гадость. На что я потратил свои силы. Это же карикатура на жизнь!
Мозарт подошел к окну, по пути пиная разрезанные холсты. Бумага молча терпела.
Вот мои руки, — он поднял их перед собой — вот мои глаза, — и пальцы коснулись открытых век.
— вот жизнь, что течет прямо передо мной, но почему же я не могу создать НЕЧТО? Почему я не имею сил взять кисть и воссоздать то, что вижу во всем великолепии. Кто мне может помочь? Я готов отдать всего себя, ради одного творения. Но кто мне даст умение и знание — желание у меня есть, и даже больше чем необходимо…
Мозарт скорбно вздохнул, качнув головой, и отошел прочь, подальше от света в самый темный угол, где сидел и молчал до следующего утра.
Уеду — решил он.
— В деревню…монастырь, куда угодно.
Ни к чему зазвонил телефон. Кто-то далекий и незнакомый спросил его.
— Он умер — ответил Мозарт и положил трубку.
Спустя полчаса Мозарт вышел из квартиры, не захлопывая дверь. В руках был чемодан, где лежали заботливо обернутые марлей краски, палитра, кисточки и несколько оставшихся чистых холстов. Туда же — в чемодан были брошены рубашка, несколько пар носков, и нижнее белье. Путь его лежал к вокзалу.
Прошло несколько месяцев. Вязких и незаметных. Мозарт жил в восстанавливаемом монастыре вместе с монахами около незнакомой ему раньше деревеньке. О монастыре и старом Храме он узнал от попутчика в поезде — бородатого человека с добрыми и понимающими глазами. Настоятель принял его и разрешил остаться. В свободное время, коего было много и больше чем достаточно Мозарт покрывал краской стены и потолок храма, восстанавливая прежние картины, иногда помогал монахам по хозяйству и очень часто бродил по берегу степенной реки, развернувшей свое русло под стенами монастыря.
Каждую ночь один и тот же сон приходил к нему, заставляя просыпаться посреди ночи. Сон пугал его, заставлял сердце остановиться на мгновение во сне и с этим Мозарт открывал глаза. Картины, все картины, что он сотворил за свою жизнь: от листка в клеточку, с голубыми облаками, зелеными человечками и розовым солнцем до последней поделки для очередного богатея. Они смеялись над ним — кружились вокруг него и шуршали, соприкасаясь, потрескивали краской, изгибались и злобно блестели. Были только он и его картины и ровная пустота вокруг.
А Лето красовалось зелеными сочными переливами травы и голубыми россыпями мудрого неба подернутого морщинками-прожилками перистых облаков. Его чемодан ни разу не был открыт. Кисти и краски и холсты лежали забытыми до того самого дня, когда Мозарт увидел…
Об этом невозможно рассказывать. Ты либо видишь — либо нет, все остальное — пустое. Мозарт увидел и почувствовал ЭТО бредя по берегу реки. Он на секунду остановил взгляд в дальней точке к стыку неба и земли и его пробил озноб, в то время как на солнце, где он и стоял было больше тридцати тепла.
Мгновение и все исчезло. Что ЭТО было — луч света неожиданно выбившийся и общего движения и замедливший свой ход, внезапное помутнение рассудка, искривление пространства, которое как говорят еще имеет место в наши дни — уже не важно. Опытный глаз выхватил и разложил на мельчайшие частицы, а затем сложил обратно воедино. И что ЭТО было? — вопрос исчез, когда замерло сердце Мозарта. Но как такое возможно: зеленая трава расплавилась в черноте земли и слилась воедино с небом и проточной кристальной чистоты водой. Мыльный пузырь лопнул, разбрызгав свои переливы красок и влился в новый еще более непредсказуемый и неровный, но прекрасный по своей загадочности и миражу… Нет это не возможно представить по словам, ибо слова бессмысленны и слабы. А Мозарт и не привык рассказывать.
Мозарт не выходил из своей комнаты весь день, так, что настоятель обеспокоенный пришел к нему в келью, но нашел там своего приемника радостным и просветленным. Мозарт говорил настоятелю о своей идее писать новую картину, и тот был рад слышать эту весть.
Страница 1 из 2
