В течении нескольких десятилетий Мозарт писал картины. Он творил всю свою молодость, отрочество и зрелость. В день, когда ему исполнилось сорок один год, ранним утром, едва лучи солнца коснулись подоконника, он поднялся с кровати, где спал не раздеваясь, взял со стола перочинный нож, которым отскабливал краску, и стал резать полотна…
Добавить в моё избранное
6 мин, 54 сек 7999
— Но что это будет?
— Вы не поймете, отец.
Ответ Мозарта удивил и насторожил настоятеля. Он распорядился приносить в келью Мозарта еду и решил ждать. И мозарт не знал — сколько времени писал картину. Изредка он покидал свое жилище. Изредка ел и пил, то что ему приносили. И каждую минуту его мозг возвращался к краткому мгновению на берегу реки.
Он рвал холст красками, вдруг начинал кричать и внезапно замолкал. Он вывернул свою душу наизнанку и изливал ее на свою картину. Его глаза, руки, нервы словно один большой канал выплескивали все новые и новые безумные цвета. Воздух перестал быть прозрачным поглотив в себя окружающее картину пространство и от прикосновения к кисти начинал мелко вибрировать и дрожать, рождая тихий мелодичный звук, точно кто-то провел рукой по струнам гитары или скрипки.
Однажды, когда Мозарт был погружен в свою картину настоятель еще раз пришел к нему и долго смотрел на картину, качнул головой и исчез. Больше его Мозарт не видел.
В один из долгих незаметных дней Мозарт очнулся от наваждения. Руки невольно повисли. Он чувствовал — еще чуть-чуть и ноги перестанут его держать. Кисть, палитра и нож он бросил на пол, а сам, едва ноги оторвались от пола, и голова коснулась подушки заснул. И ничто не приснилось ему в этот раз.
Мозарт проснулся через сутки. Все тело ныло, голова раскалывалась но на сердце было покойно и радостно. Что-то произошло — подумал Мозарт — что-то великое произошло. Он долго стоял перед своим творением и изучал его.
Эта картина была. И ее как бы не было. Казалось, она была близка, как кожа, и вместе с тем бессмысленно далека, как неодолимы световые годы. Это была картина грез, картина мечты, картина для рая и ада, для любви и ненависти — для жизни.
На ней — хрустальное небо просыпается с восходом и рассыпается бесчисленным множеством блестящих пузырей Радостей. Некоторые из них долетают до белоснежной земли и так рождаются цветы. Краски цветов — Безумие и Нежность — на что способна изощренная Фантазия. Белый не белый, черный не черный, Красный, Синий, Желтый — они не существуют отдельно, они подчинены друг другу и не принадлежат никому. А там где небо упадет, россыпью золотых, сиреневых, изумрудных великолепнейших блестящих брызг, свет далекой звезды преображается. Из прозрачного и бесцветного он превращается в еле-еле, но видимые загадочные волны, которые уносят… без разницы куда — просто плыви.
И запахи. Мозарт чувствовал запахи.
Скажи что ты любишь? — шептала картина — Хотя не важно — ты полюбишь все, что почувствуешь. Лизни эти призрачные волны, глотни, вбери полные легкие этого молодого вина и почувствуй, как кружиться голова, облака касаются твоих ног, а бродяга ветер ласково трется о ладони.
Этот мир зовется Иллюзией…
— Боже, как прекрасно — прошептал Мозарт и почувствовал легкое головокружение. Ноги его предательски задрожали, но он нашел в себе силы устоять на месте.
Мозарт протянул руки и коснулся ладонью картины. Но что это. Ладонь его стала прозрачной, сквозь нее проступили все краски чудесной живописи. Мозарт отдернул руку и посмотрел на нее, потрогал, даже укусил. Ощутив боль он понял — рука все еще живая, и это плоть и кровь. Мозарт вновь протянул руку и в этот раз держал ее долго. Картина стала распространяться на его руку. Покрыла свитер, добралась до плеча и стала растекаться по груди, всеми цветами и переливами. Человек засмеялся. ОН чувствовал легкое теплое и очень приятное покалывание. Мозарт дотронулся до картины второй ладонью и слегка надавил. Рука погрузилась в картину, но не вышла с другой стороны.
Цветы пульсировали на его плечах, облака протекали по груди, по рукам тянулись луга и небо. И в голове, совершенно внезапно появилась мысль, простая и легкая, как эти облака на теле.
— Я уйду.
Художник погрузил свои руки по локоть в свое творение, секунду помедлил, а потом, резко оттолкнувшись ногами, нырнул.
Настоятель долго стоял возле картины. В его глазах было и понимание, и удивление. Картину он бережно завернул в тряпицу.
В этот же день картину замуровали в стену храма.
— Вы не поймете, отец.
Ответ Мозарта удивил и насторожил настоятеля. Он распорядился приносить в келью Мозарта еду и решил ждать. И мозарт не знал — сколько времени писал картину. Изредка он покидал свое жилище. Изредка ел и пил, то что ему приносили. И каждую минуту его мозг возвращался к краткому мгновению на берегу реки.
Он рвал холст красками, вдруг начинал кричать и внезапно замолкал. Он вывернул свою душу наизнанку и изливал ее на свою картину. Его глаза, руки, нервы словно один большой канал выплескивали все новые и новые безумные цвета. Воздух перестал быть прозрачным поглотив в себя окружающее картину пространство и от прикосновения к кисти начинал мелко вибрировать и дрожать, рождая тихий мелодичный звук, точно кто-то провел рукой по струнам гитары или скрипки.
Однажды, когда Мозарт был погружен в свою картину настоятель еще раз пришел к нему и долго смотрел на картину, качнул головой и исчез. Больше его Мозарт не видел.
В один из долгих незаметных дней Мозарт очнулся от наваждения. Руки невольно повисли. Он чувствовал — еще чуть-чуть и ноги перестанут его держать. Кисть, палитра и нож он бросил на пол, а сам, едва ноги оторвались от пола, и голова коснулась подушки заснул. И ничто не приснилось ему в этот раз.
Мозарт проснулся через сутки. Все тело ныло, голова раскалывалась но на сердце было покойно и радостно. Что-то произошло — подумал Мозарт — что-то великое произошло. Он долго стоял перед своим творением и изучал его.
Эта картина была. И ее как бы не было. Казалось, она была близка, как кожа, и вместе с тем бессмысленно далека, как неодолимы световые годы. Это была картина грез, картина мечты, картина для рая и ада, для любви и ненависти — для жизни.
На ней — хрустальное небо просыпается с восходом и рассыпается бесчисленным множеством блестящих пузырей Радостей. Некоторые из них долетают до белоснежной земли и так рождаются цветы. Краски цветов — Безумие и Нежность — на что способна изощренная Фантазия. Белый не белый, черный не черный, Красный, Синий, Желтый — они не существуют отдельно, они подчинены друг другу и не принадлежат никому. А там где небо упадет, россыпью золотых, сиреневых, изумрудных великолепнейших блестящих брызг, свет далекой звезды преображается. Из прозрачного и бесцветного он превращается в еле-еле, но видимые загадочные волны, которые уносят… без разницы куда — просто плыви.
И запахи. Мозарт чувствовал запахи.
Скажи что ты любишь? — шептала картина — Хотя не важно — ты полюбишь все, что почувствуешь. Лизни эти призрачные волны, глотни, вбери полные легкие этого молодого вина и почувствуй, как кружиться голова, облака касаются твоих ног, а бродяга ветер ласково трется о ладони.
Этот мир зовется Иллюзией…
— Боже, как прекрасно — прошептал Мозарт и почувствовал легкое головокружение. Ноги его предательски задрожали, но он нашел в себе силы устоять на месте.
Мозарт протянул руки и коснулся ладонью картины. Но что это. Ладонь его стала прозрачной, сквозь нее проступили все краски чудесной живописи. Мозарт отдернул руку и посмотрел на нее, потрогал, даже укусил. Ощутив боль он понял — рука все еще живая, и это плоть и кровь. Мозарт вновь протянул руку и в этот раз держал ее долго. Картина стала распространяться на его руку. Покрыла свитер, добралась до плеча и стала растекаться по груди, всеми цветами и переливами. Человек засмеялся. ОН чувствовал легкое теплое и очень приятное покалывание. Мозарт дотронулся до картины второй ладонью и слегка надавил. Рука погрузилась в картину, но не вышла с другой стороны.
Цветы пульсировали на его плечах, облака протекали по груди, по рукам тянулись луга и небо. И в голове, совершенно внезапно появилась мысль, простая и легкая, как эти облака на теле.
— Я уйду.
Художник погрузил свои руки по локоть в свое творение, секунду помедлил, а потом, резко оттолкнувшись ногами, нырнул.
Настоятель долго стоял возле картины. В его глазах было и понимание, и удивление. Картину он бережно завернул в тряпицу.
В этот же день картину замуровали в стену храма.
Страница 2 из 2
