В вагоне метро, утреннем, душном, тесном, невыносимо воняло дешевой вареной колбасой. Запах, казалось, источало все, даже стены и поручни, и Павел, изо всех сил стараясь отодвинуться от людей в угол, изнемогал от ненависти. Помимо воли он представлял, как эти люди встают с постели, зевают, трут помятые заспанные лица, вяло переругиваются с мужьями, женами и детьми, тащат свои тела к холодильникам, достают эту отвратительную, неестественно розовую, едко пахнущую колбасу и жуют ее, шумно запивая чаем. Глядя на мир мутными глазами. Под звуки орущих телевизоров и детское нытье. Они жуют, а их квартиры, вещи, тела и даже мозги пропитываются насквозь колбасной вонью.
Добавить в моё избранное
8 мин, 0 сек 7170
Нет, он не то чтобы совсем не любил людей. Совсем не любить нельзя, и была когда-то у него любовь, конечно. Светлая девочка, пробежавшая солнечным вихрем по прошлому, а ныне — гора жира с визгливым голосом и свиными, густо накрашенными глазками. Он не хотел о ней думать, но думалось, потому что по всему выходило — нет на свете никакой любви. Или есть — к образу, к нежному завитку на затылке, к словечкам, к улыбке, искоркам из-под ресниц. Исчезает все это — гибнет и любовь. Не вернешь. Злиться начинаешь, замечать оплошности. Нарочно ищешь зацепку для раздражения. И в итоге — ненавидишь.
Вот, сидит. Почти такая же, как та — двадцать лет назад. Читает. Голубая майка с облачным рисунком, русая челочка, красивые губы. Прядку на палец накручивает. Можно подойти, спросить имя и хобби, подарить мертвую розу в целлофане, провести за руку по проспекту. Можно жениться на ней, забрать из роддома с младенцем, пеленки по квартире развесить. Умиляться. По выходным смотреть футбол по ящику. И сдохнуть в конце концов, так и не узнав, где, в каких зарослях полыни, пряталось все эти годы беглое счастье.
В толпе, стиснутая, как в клетке, другая: очки, часики, костюмчик, застывшая в лаке прическа. Ледяные, презрительные, деловитые глаза.
Третья — в панаме — ушла в музыку. Круглый подбородок, лиловая помада, майка с Бивесом и Батхедом. Ни до кого. Даже глаз не видно за черными очками.
Вон их сколько — целый метрополитен. Выбирай. Но для того, чтобы бросить, наконец, ту, осточертевшую, нужно нечто особенное. Чтобы замирать от прикосновения, дышать бояться, мечтать, просто сидеть рядом и упиваться тем, что она есть.
А уже сорок два года. Ее все нет и, видно, не будет.
Если закричать от боли на весь вагон, так, чтобы содрогнулась сонная толпа, мелькнет ли хоть у кого-то, что он не сумасшедший?
Человек и люди — вещи разные. Каждый в отдельности — мир, а вместе — тупое стадо. Борются за каждый сантиметр пространства. Едешь в обнимку с чужаками. Утром и вечером. За что эта пытка?
Сумка чья-то с позоночник уперлась, вроде и не больно, но все тело сводит от этого до судорог. Мужик плохо выбритый дышит в лицо выпитой вчера дрянью. Вагон качается, и каждый раз прижимаются на мгновение потные тела, поднимая из глубины души тошноту и злобу.
Ненавижу, подумал Павел. Взорвать бы это метро к черту. Чтобы не было вагонов-душегубок, толпы, не было таких страшных утр.
Помогите, тихонько сказала душа. Помогите, потому что иначе… Он помнил нечаянный праздник в прошлом году, когда будильник выдернул его из сладкой сонной страны, и в то же мгновение резанула головная боль. Зазнобило, стоило лишь откинуть одеяло.
— Грипп, — участковый врач стряхнул термометр и ободряюще улыбнулся, — Ну, вы — человек молодой… Две недели счастья, две недели удивительного покоя, книг, чистого неба за окном, рассветов, одиночества, снов и мечтаний… Он спал, как ребенок, смотрел любимые фильмы по видео, читал, просто лежал, закинув руку за голову и не думая ни о чем. Глубоко внутри жил теплый мираж безлюдного леса и домика на поляне. Воображаемые цветы качались у ног. Добрые звери, в основном, почему-то кошки, приходили и сидели под окнами. Девушка со смутной внешностью любила его, называла «милым» и утонченно-нежно гладила по волосам… В семь часов вечера приходила с работы супруга, начинала греметь кастрюлями, трепаться по телефону, включала телевизор, но Павел в те дни почти не чувствовал раздражения. Лежа под теплым одеялом, он тихо ждал ночи, за которой придет светлое утро без людей.
Будни после этого были злы. Он вошел в метро и почувствовал, что однажды, в такое же отвратительное утро, он это метро взорвет. Пусть — вместе с собой. Неважно. Зато какая начнется паника, как заорут на разные голоса газеты: террористы, террористы! … А в тоннеле изуродованный поезд с изуродованными телами будет полыхать на рельсах, и дымом от него наполнится до отказа ненавистное подземное царство.
Магнитофонный голос объявил станцию, и Павел стал проталкиваться к дверям, стараясь ни к кому не прикоснуться. В спину уперлись чьи-то настойчивые руки, он обернулся, мазнул взглядом: тетка не первой свежести, пыхтя, изо всех сил толкала его. И никуда не деться.
В двери уже лезла встречная толпа, когда он, измученный, вывалился на платформу и сразу отошел в сторону, пережидая поток. Рядом кто-то, невидимый сквозь душное марево отвращения, судорожно отряхивался, словно его испачкали. Вздрогнув, Павел узнал свое инстинктивное движение, попытку стряхнуть с себя несуществующую грязь после чужих касаний.
— Ненавижу метро, — встретив его взгляд, женщина перестала отряхиваться и слабо улыбнулась. Ей на вид было под тридцать, но ничего, молоденькая и свежая, в темном шелковом платье. Волосы белыми струйками стекают по плечам. Темные внимательные глаза.
— Да, — сказал Павел, — метро — это ужас.
— Купила бы машину, но столько аварий…
Вот, сидит. Почти такая же, как та — двадцать лет назад. Читает. Голубая майка с облачным рисунком, русая челочка, красивые губы. Прядку на палец накручивает. Можно подойти, спросить имя и хобби, подарить мертвую розу в целлофане, провести за руку по проспекту. Можно жениться на ней, забрать из роддома с младенцем, пеленки по квартире развесить. Умиляться. По выходным смотреть футбол по ящику. И сдохнуть в конце концов, так и не узнав, где, в каких зарослях полыни, пряталось все эти годы беглое счастье.
В толпе, стиснутая, как в клетке, другая: очки, часики, костюмчик, застывшая в лаке прическа. Ледяные, презрительные, деловитые глаза.
Третья — в панаме — ушла в музыку. Круглый подбородок, лиловая помада, майка с Бивесом и Батхедом. Ни до кого. Даже глаз не видно за черными очками.
Вон их сколько — целый метрополитен. Выбирай. Но для того, чтобы бросить, наконец, ту, осточертевшую, нужно нечто особенное. Чтобы замирать от прикосновения, дышать бояться, мечтать, просто сидеть рядом и упиваться тем, что она есть.
А уже сорок два года. Ее все нет и, видно, не будет.
Если закричать от боли на весь вагон, так, чтобы содрогнулась сонная толпа, мелькнет ли хоть у кого-то, что он не сумасшедший?
Человек и люди — вещи разные. Каждый в отдельности — мир, а вместе — тупое стадо. Борются за каждый сантиметр пространства. Едешь в обнимку с чужаками. Утром и вечером. За что эта пытка?
Сумка чья-то с позоночник уперлась, вроде и не больно, но все тело сводит от этого до судорог. Мужик плохо выбритый дышит в лицо выпитой вчера дрянью. Вагон качается, и каждый раз прижимаются на мгновение потные тела, поднимая из глубины души тошноту и злобу.
Ненавижу, подумал Павел. Взорвать бы это метро к черту. Чтобы не было вагонов-душегубок, толпы, не было таких страшных утр.
Помогите, тихонько сказала душа. Помогите, потому что иначе… Он помнил нечаянный праздник в прошлом году, когда будильник выдернул его из сладкой сонной страны, и в то же мгновение резанула головная боль. Зазнобило, стоило лишь откинуть одеяло.
— Грипп, — участковый врач стряхнул термометр и ободряюще улыбнулся, — Ну, вы — человек молодой… Две недели счастья, две недели удивительного покоя, книг, чистого неба за окном, рассветов, одиночества, снов и мечтаний… Он спал, как ребенок, смотрел любимые фильмы по видео, читал, просто лежал, закинув руку за голову и не думая ни о чем. Глубоко внутри жил теплый мираж безлюдного леса и домика на поляне. Воображаемые цветы качались у ног. Добрые звери, в основном, почему-то кошки, приходили и сидели под окнами. Девушка со смутной внешностью любила его, называла «милым» и утонченно-нежно гладила по волосам… В семь часов вечера приходила с работы супруга, начинала греметь кастрюлями, трепаться по телефону, включала телевизор, но Павел в те дни почти не чувствовал раздражения. Лежа под теплым одеялом, он тихо ждал ночи, за которой придет светлое утро без людей.
Будни после этого были злы. Он вошел в метро и почувствовал, что однажды, в такое же отвратительное утро, он это метро взорвет. Пусть — вместе с собой. Неважно. Зато какая начнется паника, как заорут на разные голоса газеты: террористы, террористы! … А в тоннеле изуродованный поезд с изуродованными телами будет полыхать на рельсах, и дымом от него наполнится до отказа ненавистное подземное царство.
Магнитофонный голос объявил станцию, и Павел стал проталкиваться к дверям, стараясь ни к кому не прикоснуться. В спину уперлись чьи-то настойчивые руки, он обернулся, мазнул взглядом: тетка не первой свежести, пыхтя, изо всех сил толкала его. И никуда не деться.
В двери уже лезла встречная толпа, когда он, измученный, вывалился на платформу и сразу отошел в сторону, пережидая поток. Рядом кто-то, невидимый сквозь душное марево отвращения, судорожно отряхивался, словно его испачкали. Вздрогнув, Павел узнал свое инстинктивное движение, попытку стряхнуть с себя несуществующую грязь после чужих касаний.
— Ненавижу метро, — встретив его взгляд, женщина перестала отряхиваться и слабо улыбнулась. Ей на вид было под тридцать, но ничего, молоденькая и свежая, в темном шелковом платье. Волосы белыми струйками стекают по плечам. Темные внимательные глаза.
— Да, — сказал Павел, — метро — это ужас.
— Купила бы машину, но столько аварий…
Страница 1 из 3
