В вагоне метро, утреннем, душном, тесном, невыносимо воняло дешевой вареной колбасой. Запах, казалось, источало все, даже стены и поручни, и Павел, изо всех сил стараясь отодвинуться от людей в угол, изнемогал от ненависти. Помимо воли он представлял, как эти люди встают с постели, зевают, трут помятые заспанные лица, вяло переругиваются с мужьями, женами и детьми, тащат свои тела к холодильникам, достают эту отвратительную, неестественно розовую, едко пахнущую колбасу и жуют ее, шумно запивая чаем. Глядя на мир мутными глазами. Под звуки орущих телевизоров и детское нытье. Они жуют, а их квартиры, вещи, тела и даже мозги пропитываются насквозь колбасной вонью.
Добавить в моё избранное
8 мин, 0 сек 7171
— блондинка улыбнулась увереннее и вдруг встревожилась, — А вы что, плохо себя чувствуете? Вы бледный.
Наверное, я бледный, подумал Павел. И она понимает, отчего. А спрашивает просто так, для завязки разговора. Хорошая все-таки девушка.
Переполненный эскалатор вынес их на поверхность, в жаркое летнее утро.
— Вам куда? — спросил Павел. девушка кивнула в сторону автобусной остановки:
— Двести сорок шестой. А вам?
Ему сразу же захотелось поехать с ней. Может быть, потому, что она тоже не любила метро. Бог с ней, с работой.
— Интересно — мне тоже, — он чуть подумал и представился, — Павел.
— Ольга, — кивнула она.
По дороге, отжимая спиной толпу, чтобы дать Ольге хоть немного воздуха, он рассказал о себе. О метро. О людях, которых он ненавидит. О домике в лесу. И даже намекнул на бомбу. Просто намекнул. О том, что она лежит в ящике стола, сказать не посмел.
Ольга слушала. У нее были очень заинтересованные глаза, словно то, что он говорил, значило для нее все.
— Слушайте, да вы же нездоровы, — неожиданно сказала она, — Как я не поняла?
Павел осекся. Еще мгновение назад он был почти счастлив от того, что его хотя бы выслушали.
— Давайте так, — Ольга начала рыться в сумочке, — Я дам вам визитку. Позвоните. Или даже сразу приезжайте. Я вас приму без очереди. Это совсем недорого и… Когда она подняла глаза, Павла перед ней не было. Провожая взглядом автобус, он бормотал изощренные ругательства.
Потом он сидел в сквере, пытаясь отдышаться и отодвинуть обиду. Вот так. Напоролся на психиатра. И где — в том самом проклятом метро. А сама — отряхивалась же, словно от грязи! Или померещилось, и ее действительно испачкали?… У ног прыгали суетливые птички. На душе было хуже некуда. Смертельно хотелось принять горячий душ, забиться в дальний угол кровати, завернуться в одеяло и замереть. Тело до сих пор хранило отпечатки чужих рук. Заболел висок.
Он попытался отключиться и подумать о хорошем. Все ведь будет славно. Завтра не придется идти на работу. Он встанет ранним утром, когда еще безлюдно, наденет новую рубашку, побреется и выйдет из дома. Есть уголок, где круглые сутки стоит удивительная тишина, и он поедет туда, чтобы просто никого не видеть.
Недалеко от его панельной башни проходит железная дорога. Он сядет в электричку и будет долго ехать в пустом вагоне, глядя в окно. Купит газированной воды. Свежую газету. Ни с кем не станет разговаривать. Потом сойдет на подмосковной станции и целых два километра будет идти вдоль старого, очень обшарпанного бетонного забора, за которым зарастает травой заброшенный аэродром. Доберется до автобусной остановки и еще полчаса прождет автобус. Тот придет почти пустым. Это будет древний ЛИАЗик, в котором чудесно пахнет бензином и нагретыми кожаными сиденьями. Там добрая кондукторша, которая громко объявляет остановки.
Остановок семь или восемь. Вдоль полей и брошенных свиноферм. Все там заброшено, все старится, но даже старость в тех местах прекрасна и светла… Сойдет он у покосившегося барака с полинявшим красным флагом. Дальше начинается территория тишины и мира — давно покинутый поселок, где деревья растут на балконах трехэтажных домов, в булочной живут одичавшие коты, рынок превратился в сад, а названия улиц звучат мелодией.
Павел улыбнулся, вспоминая. В поселке прошло его счастливое детство и не менее счастливая юность, пока в погоне за столичной жизнью он не уехал в Москву. А время, брошенное им, внезапно остановилось, будто ожидая, когда он вернется, и понимая, что не вернуться он не может. Нельзя оторвать себя от своего мира — погибнешь.
Иногда ему казалось: можно все вернуть. Счастье близко. Протяни руку и возьми его. Время пойдет вновь, если он возвратится. Что-то неуловимое, тайное, далекое ждет его в домах, которые словно законсервировались до его прихода. Ни один не рухнул, в некоторых даже сохранились стекла и двери. Там, наверное, можно жить, если этого захотеть… Мамаша с визгливым ребенком уселась на скамейку рядом, и он ушел. Мираж рассыпался. Нет там ничего, лишь брошенные дома, в которых теперь полно бомжей. Нет сказки. Есть только жуткий город и жуткое метро.
Спускаясь в подземелье, он почувствовал дрожь. Словно навеки уходишь ты вниз, и больше не будет солнца.
Вагон подошел переполненный и душный. Вздохнув, Павел просочился внутрь, сзади полез кто-то еще, и вдруг ему больно, изо всех сил наступили на ногу. Вскрикнув, он поискал обидчика и сразу нашел: подросток с обилием прыщей на лбу и щеках криво улыбался, глядя с таким чувством превосходства, что Павел мгновенно вспотел. Вцепиться в наглую рожу нельзя, начнется драка, в которой ему не победить. Да и прикоснуться — немыслимо.
Я больше не могу, сказало что-то внутри. Это надо прекратить.
Ему уже хотелось взрыва. Хотелось слепящей боли, краткого обжигающего страха и вечного забытья.
Наверное, я бледный, подумал Павел. И она понимает, отчего. А спрашивает просто так, для завязки разговора. Хорошая все-таки девушка.
Переполненный эскалатор вынес их на поверхность, в жаркое летнее утро.
— Вам куда? — спросил Павел. девушка кивнула в сторону автобусной остановки:
— Двести сорок шестой. А вам?
Ему сразу же захотелось поехать с ней. Может быть, потому, что она тоже не любила метро. Бог с ней, с работой.
— Интересно — мне тоже, — он чуть подумал и представился, — Павел.
— Ольга, — кивнула она.
По дороге, отжимая спиной толпу, чтобы дать Ольге хоть немного воздуха, он рассказал о себе. О метро. О людях, которых он ненавидит. О домике в лесу. И даже намекнул на бомбу. Просто намекнул. О том, что она лежит в ящике стола, сказать не посмел.
Ольга слушала. У нее были очень заинтересованные глаза, словно то, что он говорил, значило для нее все.
— Слушайте, да вы же нездоровы, — неожиданно сказала она, — Как я не поняла?
Павел осекся. Еще мгновение назад он был почти счастлив от того, что его хотя бы выслушали.
— Давайте так, — Ольга начала рыться в сумочке, — Я дам вам визитку. Позвоните. Или даже сразу приезжайте. Я вас приму без очереди. Это совсем недорого и… Когда она подняла глаза, Павла перед ней не было. Провожая взглядом автобус, он бормотал изощренные ругательства.
Потом он сидел в сквере, пытаясь отдышаться и отодвинуть обиду. Вот так. Напоролся на психиатра. И где — в том самом проклятом метро. А сама — отряхивалась же, словно от грязи! Или померещилось, и ее действительно испачкали?… У ног прыгали суетливые птички. На душе было хуже некуда. Смертельно хотелось принять горячий душ, забиться в дальний угол кровати, завернуться в одеяло и замереть. Тело до сих пор хранило отпечатки чужих рук. Заболел висок.
Он попытался отключиться и подумать о хорошем. Все ведь будет славно. Завтра не придется идти на работу. Он встанет ранним утром, когда еще безлюдно, наденет новую рубашку, побреется и выйдет из дома. Есть уголок, где круглые сутки стоит удивительная тишина, и он поедет туда, чтобы просто никого не видеть.
Недалеко от его панельной башни проходит железная дорога. Он сядет в электричку и будет долго ехать в пустом вагоне, глядя в окно. Купит газированной воды. Свежую газету. Ни с кем не станет разговаривать. Потом сойдет на подмосковной станции и целых два километра будет идти вдоль старого, очень обшарпанного бетонного забора, за которым зарастает травой заброшенный аэродром. Доберется до автобусной остановки и еще полчаса прождет автобус. Тот придет почти пустым. Это будет древний ЛИАЗик, в котором чудесно пахнет бензином и нагретыми кожаными сиденьями. Там добрая кондукторша, которая громко объявляет остановки.
Остановок семь или восемь. Вдоль полей и брошенных свиноферм. Все там заброшено, все старится, но даже старость в тех местах прекрасна и светла… Сойдет он у покосившегося барака с полинявшим красным флагом. Дальше начинается территория тишины и мира — давно покинутый поселок, где деревья растут на балконах трехэтажных домов, в булочной живут одичавшие коты, рынок превратился в сад, а названия улиц звучат мелодией.
Павел улыбнулся, вспоминая. В поселке прошло его счастливое детство и не менее счастливая юность, пока в погоне за столичной жизнью он не уехал в Москву. А время, брошенное им, внезапно остановилось, будто ожидая, когда он вернется, и понимая, что не вернуться он не может. Нельзя оторвать себя от своего мира — погибнешь.
Иногда ему казалось: можно все вернуть. Счастье близко. Протяни руку и возьми его. Время пойдет вновь, если он возвратится. Что-то неуловимое, тайное, далекое ждет его в домах, которые словно законсервировались до его прихода. Ни один не рухнул, в некоторых даже сохранились стекла и двери. Там, наверное, можно жить, если этого захотеть… Мамаша с визгливым ребенком уселась на скамейку рядом, и он ушел. Мираж рассыпался. Нет там ничего, лишь брошенные дома, в которых теперь полно бомжей. Нет сказки. Есть только жуткий город и жуткое метро.
Спускаясь в подземелье, он почувствовал дрожь. Словно навеки уходишь ты вниз, и больше не будет солнца.
Вагон подошел переполненный и душный. Вздохнув, Павел просочился внутрь, сзади полез кто-то еще, и вдруг ему больно, изо всех сил наступили на ногу. Вскрикнув, он поискал обидчика и сразу нашел: подросток с обилием прыщей на лбу и щеках криво улыбался, глядя с таким чувством превосходства, что Павел мгновенно вспотел. Вцепиться в наглую рожу нельзя, начнется драка, в которой ему не победить. Да и прикоснуться — немыслимо.
Я больше не могу, сказало что-то внутри. Это надо прекратить.
Ему уже хотелось взрыва. Хотелось слепящей боли, краткого обжигающего страха и вечного забытья.
Страница 2 из 3
